Книга Имперский триатлон, страница 141 – Алексей Урусов

Стас отвечает: — Ну, смотри, как лучше.

Я начинаю обуваться в коридоре; слышу, как Шиманский звенит посудой на кухне. Надеваю пиджак и в кармане обнаруживаю главную цель моего срочного посещения — билет на бал и талон на пошив платья для Эли. Надо оставить — чтобы не помялся… Возвращаюсь на кухню, показываю конверт, вижу, что Стас около раковины бодро намывает чашки и тарелки, говорю ему: — Не вытирай руки, я сам в Элину комнату на стол закину.

Захожу в её комнату и застываю: над её столом — большой портрет. Не мой: какой-то очкастый задохлик с тонкой длинной шеей, в пиджаке и в небрежно расстёгнутой рубашке, в толстых роговых очках, задумчиво держит в руках шахматную фигуру. Перед ним шахматная доска с расставленными пешками и конями. Размашистая подпись внизу плаката гласит: Владимирец сыграл вничью с чемпионом мира!

И по всей стене, где раньше были мои портреты, на тех же самых местах и на тех же самых иголках, теперь это лицо. Задумчивое. Умное. Улыбающееся. Грустное. Довольное. Очень довольное!

Разворачиваюсь. Не могу поверить своим глазам, поворачиваюсь ещё раз и оглядев комнату, убеждаюсь: я это реально вижу!

Делаю два шага из Элиной спальни, вижу Стаса, выходящего в коридор из кухни. Он удивлённо смотрит на меня: — Что с тобой? Ты в лице переменился?

— Там не мои портреты, — незнакомым голосом хриплю ему в ответ.

Выскакиваю из квартиры, нажимаю на кнопку и слышу, как лифт отозвался на мой вызов. Секунд пятнадцать прошло, очень томительных секунд, показавшихся мне вечностью — дверцы распахнулись, закрылись за мной и пол немного задрожал с началом движения. Зря я в лифте поехал; надо было спускаться по лестнице — бежать, двигаться, чтобы стены и этажи мелькали перед глазами. Останавливаться и думать нельзя, а глядя в закрытую дверцу лифта, единственное, что остаётся — думать!

Владимир.

Лифт послушно отсчитывает этажи, изредка сочувственно позвякивая соединениями, у меня судорожно сжимаются и разжимаются пальцы, мне нужно быстрее выскочить на свежий воздух, чтобы новой картинкой разогнать стоящие перед глазами портреты задохлика, развешанные по всей спальне Эли. Едва двери лифта распахиваются, я бодро, почти бегом, прохожу через холл, нажимаю на кнопку и, не дожидаясь, пока отработает механика, давлю на входную дверь. На улице, буквально в пяти метрах от ступенек, стоит Эля. Точнее, она стоит спиной ко мне, и я бы узнал её по фигуре и волосам из тысячи. Её не просто обнимает задохлик-шахматист, портрет которого занял моё место в её комнате, он тискает её двумя руками ниже талии и при этом смачно целует.

— Хватит, хватит, люди увидят, потерпи до вечера, — игривым голосом произносит Эля.

— Ну, может прямо сейчас к тебе? Я не выдержку так долго, — отвечает задохлик.

— Нельзя, брат дома. Не при нём же, — отвечает Эля.

Дверь за моей спиной захлопывается с громким щелчком.

Задохлик поднимает голову на этот щелчок, и его глаза тут же наполняются ужасом.

Вслед за ним оборачивается Эля, она сияет такой знакомой милой улыбкой, которая улетучивается мгновенно, как только она видит меня.

Если бы меня сейчас ударила молния, я бы, наверное, не заметил. Я не почувствовал ничего, не успел: я просто превратился в камень. Или в оловянного солдатика, всегда стоящего по стойке «смирно» и смотрящего вперёд. Руки и ноги стали непослушными. Я пытался что-то сказать, но пересохший рот, сведённый судорогой, хрипел что-то нечленораздельное. И лишь вдохнув и выдохнув несколько раз и начав считать про себя, я смог произнести одну фразу: — Как ты могла⁉