Книга Дипломатическая академия, страница 2 – Алексей Урусов

— Когда тебя, годовалого, принесли, ты уже ходил, слова знал, — смахивая слезу улыбнулась Татьяна. — Всё время стоял в кроватке и когда кто-то входил, стучал ладонью по перилам, говорил: «Мама!». И возмущался, топая ножкой и разводя руками. А недели две спустя, захожу я в твою комнату, а ты лежишь, повернувшись к стене и молча, без единого писка, плачешь. Ну не плачут так дети! Меня как морозом по всему телу обдали: понял ты, что тебя бросили. Ты больше не играл и не улыбался. И не плакал — слёзы сами изредка текли из твоих глаз. Ел, но очень мало, неохотно. Просто ложится в кроватку и сворачивался калачиком. И так мог лежать пока я тебя не забирала.

Смахнув ещё одну слезинку, сестра Татьяна продолжила: — Я брала тебя и часами носила на руках, убаюкивала, пела песни, что-то рассказывала, гуляла по улице. А ты воспринимал всё равнодушно. Твой румянец исчез, и ты тихо и молча таял, как восковая свечка.

— А потом, по прошествии многих дней, не знаю почему, я тебя кормила с ложечки, и ты улыбнулся, я взяла тебя на руки, и ты обнял меня. Я от счастья проплакала всю ночь. И подумала, что ты сделал первый шажок от пропасти, на краю которой уже стоял. И после этого ты по чуть-чуть стал оживать. Игрушку в руки взял… Снова пошёл, стал мычать, а потом и заговорил. Так и выжил. А с тобою выжила и я. А дальше ты всё уже знаешь.

— Да, знаю, — согласно кивнул я. — И вот всё закончилось!

— Андрей… — попыталась заговорить Татьяна.

— Татьян, знаешь, когда я поднимался по лестнице, много о чем успел подумать, и одна забавная история вспомнилась: — В Древней Греции и Древнем Риме не было понятия «нуля». Они не могли прийти к мысли, что «ничто» существует и что его нужно как-то измерять. Вот и я «ноль». Меня не существует. Изначально. И этот прыжок — лишь акт справедливости, возвращение к равновесию, устранение ошибки. Я не ухожу от судьбы, я иду ей навстречу. Это просто исполнение неизбежного. И это только для меня. Тебя я не возьму — это только моя неизбежность. У тебя другая жизнь и другая судьба. Для надёжности я тебя даром укутаю, чтобы ты двинуться не могла.

— Как только тебя не станет, дар рассеется, и я шагну следом. Мы будем вместе. И, думаю, и отец Игнатий к нам вскоре присоединится.

— Он-то с чего?

— Он умирает. У него опухоль в желудке.

— Мне почему не сказали? — оторопело-возмущенно спросил я. — Да и смотрел я его недавно, перед Новым годом.

Татьяна сокрушённо вздохнула: — Это уже после новогодних праздников началось, а тебе он говорить запретил. Сказал, что тебе нельзя от триатлона отвлекаться. Ну, а, желудок — это такое место, где онкология очень быстро прогрессирует. Там метастазы уже пошли. Медики только руками возводят — даже Евич сказал, что сделать ничего невозможно.

— Как так-то? Как можно сравнивать триатлон с отцом Игнатием? Как можно меня с моим духовником сравнивать? Это же несопоставимые величины! — возмущённо говорю я. Перехожу на энергетическое зрение, бросаю его к монастырю… — Отца Игнатия там нет, — растерянно оглядываюсь вокруг.

— Он внизу, — говорит Татьяна.

Точно, вижу его. Осматриваю: у отца Игнатия в районе желудка большое сине-фиолетовое пятно. Бросаю ему обезболивающий, начинаю выстраивать преграду из подушечек дара, чтобы остановить болезнь.