Книга Жизнь на Севере, страница 161 – Тао Вонг

— И это всё? Всё, что ты можешь сказать? Как ты можешь быть таким безразличным?— Лютиэнь. В ту ночь, после которой я ушёл. Когда велел ей убираться и сказал, что между нами всё кончено.

Безразличный? Да, это я. Меня колотило от потери крови, а я тупо смотрел в небо, глядя, как меняется свет. Мне больше нечего было делать. Ничего я больше не мог.

— Неудачники. Все мы. — Это Микито.

Верно, только я проиграл давным-давно. Никогда я не был достаточно хорош, достаточно умён, достаточно крут. Всегда проигравший, вечный аутсайдер.

— Восемьдесят один процент! Так глупо! И как ты с такими баллами собираешься поступать на медицинский? Где моя палка?! Вот я тебе всыплю, может, дойдёт наконец!— Теперь другой голос. Отец.

И до меня дошло. Дошло, что никогда не будет так, как надо, — так не бывает. А ты стараешься и продолжаешь стараться, бежишь вперёд и не оглядываешься.

— Ты пытался убить человека, потому что был зол. А теперь вместо того, чтобы разобраться, почему и как ты потерял контроль, ты бежишь. — Лана. Прекрасная Лана, только что сказавшая мне, что для неё я недостаточно хорош. Впрочем, она была права. Я никогда не был достаточно хорош для кого бы то ни было.

Но это было не важно, совсем не важно. Боль отступила. Я больше не чувствовал ни своего тела, на молотящего по лицу дождя. Я убежал так далеко, как смог. Я сделал всё, на что был способен. Я почувствовал, как закрываются глаза, и улыбнулся. Может быть, теперь я могу отдохнуть?

Я очнулся и вместе с пробуждением пришла боль в многочисленных ранах. С трудом вдохнул, проталкивая воздух в лёгкие; боль разрывала меня на части, обволакивая сознание. Я не мог даже думать, совсем не мог, поэтому вытащил зелье, выпил и обмяк, ощущая, как оно действует, как мана течёт по всему телу, стягивая раны, компенсируя потерю крови. Я должен был умереть. Я истекал кровью и должен был умереть.

Воспоминания о кровавых часах, когда я убивал, и убивал, и убивал снова в попытке сбежать от своей памяти, своих чувств и своих неудач, вернулись. И навалилась печаль. Она одолела меня, и я скрючился, недоумевая, почему даже этого не смог сделать как следует.

Глупый, глупый, глупый.

Я почувствовал, что слёзы бегут по щекам, и стёр их, отказываясь плакать. Я не плачу. Никогда не плачу. Никогда не позволяй, чтобы тебя видели в слезах. И, как это бывало со мной всегда, я и тут оплошал. Сидел на поляне, заваленной перебитой мною падалью, и плакал. По отцу, которого больше никогда не увижу и с которым больше никогда не повздорю, по миллионам погибших, по разрушенному миру. По себе. И потому, что никогда не был достаточно хорош.

* * *

Когда я проснулся снова, солнце садилось, а трупы кругом начали подгнивать. Раны мои закрылись, тело исцелилось, а разум… там видно будет. Я перекатился набок, и тут же тихий вздох заставил меня вскинуться от осознания, что я не один.

— Джон, — надо мной склонилась Лана, протягивая мне руку. Я заморгал, уставившись на неё.

— Как ты тут оказалась? И почему?

— Али связался со мной, прямо перед тем, как ты его изгнал. Сказал, что ты взбесился. Я больше никого не смогла найти, и…

Я огляделся и содрогнулся, сообразив, как далеко зашёл. Я бежал много часов, сражался в дороге, и это завело меня в такие дебри, где я не имел права находиться, а ей здесь тем более делать нечего.