Книга Иномирье, страница 90 – Антон Демихов

Дедушка, сухопарый старик в вязаной жилетке поверх фланелевой рубашки, неторопливо размешивал чай ложечкой, выбивая размеренную дробь в такт перестуку колес на стрелках. Его выцветшие, но удивительно ясные серые глаза с доброй хитринкой поглядывали на меня из-под кустистых бровей.

— Ты, Анюта, на сессию, что ли, так спешишь? — глуховатым, прокуренным басом спросил он, отламывая половину пирожка. — Сидишь сама не своя всю дорогу, то в окно глядишь, то в телефон. Молодежь нынче вся в делах, в бегах… Жизнь мимо пролетает, а вы всё торопитесь куда-то.

— Да нет, дедуль… просто мысли всякие, — мягко ответила я. — С человеком одним встретиться нужно. Очень важно.

— Человек — дело хорошее, коли надежный, — кивнул старик, с аппетитом захрустев корочкой. — Мы вот с Марьей Сергеевной тоже в дороге познакомились. Аккурат в шестьдесят девятом. Я тогда после армии на завод в Свердловск ехал, бригадиром на стройку. А она на третьей полке всю дорогу книжку читала, даже яблока у меня не взяла, гордая была — спасу нет!

— Ой, нашел что вспомнить, Петя, — всплеснула пухлыми руками бабушка, но на ее морщинистых щеках проступил едва заметный девичий румянец. — Гордая… Ты ж ко мне с гармошкой в тамбуре подкатывал, пока проводница полотенцем не прогнала! Всю песню про яблони переврал.

— Не переврал, а творчески переосмыслил! — рассмеялся дед Петр, и в уголках его глаз собрались глубокие лучики морщин. — Зато запомнился. Вот уже пятьдесят пять годков вместе чай гоняем. Жизнь, Анечка, штука простая, на самом деле. Это вы себе напридумываете сложностей: планы, графики, суета… А держаться надо за людей. За тех, с кем молчать не страшно и чай пить тепло. Коли твой человек в беде или ждет помощи — хоть пешком иди, а будь рядом.

Его простые, лишенные премудрости, слова удивительно легко легли на душу. Я сделала большой глоток терпкого, обжигающего чая с горчинкой чабреца. Сладкий кипяток прокатился приятным теплом, окончательно смывая дорожную усталость.

Они сидели напротив — два человека, проживших долгую, непростую жизнь рука об руку, со своими радостями, стройками, домашними пирожками и гармонью в прокуренном тамбуре. От них веяло надежностью и настоящим домом, которого так не хватало в последние дни.

— Вы правы, дедушка, — негромко сказала я, откусывая мягкий пирожок. Тесто было нежным, воздушным. — Держаться надо за людей. И помогать надо. Обязательно.

— Вот и умница, — одобрительно хмыкнул дед Петр, подливая себе кипятка из чайника, что он видимо принес с собой в поезд. — Кушай давай, сил набирайся. В Москве-то вашей суеты полно, небось…

За окном мерно шумел поезд, убегая всё дальше на запад сквозь заснеженные леса. Бабушка Марья с напускной строгостью отчитывала деда за просыпанные на газету крошки, колеса привычно отбивали ритм на стыках рельсов, и на душе впервые за долгое время стало спокойно, тепло и уверенно.

Свет в вагоне приглушили. Синеватый, тусклый свет вызывал тени от столбов за окном, поезд был самым современным — мне повезло. Биотуалет, розетки, новые купе. Только полки были короткими. За окном вагона окончательно стемнело: морозные перелески и редкие полустанки слились в сплошную темную стену, лишь изредка взрезаемую желтыми огнями фонарей и короткими вспышками встречных товарняков.