Книга Чёрный ратник 6, страница 37 – Макс Гато

— Ладно, — уверенно произнесла Ярослава, встав в боевую стойку. — Я попробую.

Она попробовала. И первую неделю у неё не получалось вообще. Вторую неделю она скорее выплёскивала потоки ауры, и не могла их удержать. К концу второго месяца я на собственной шкуре почувствовал, каково это сражаться с красным ратником: чёрная аура текла медленнее, Тёмный шаг требовал вдвое больше концентрации, и в какой-то момент я чудом увернулся от горящего красным Прорыва Ярославы.

— Отлично, — выдохнул я, опустив клинок. — Ещё месяц такой работы, и ты сможешь давить Волков.

Ярослава улыбнулась и рухнула прямо в снег, вытянув ноги.

— А через год? — мечтательно спросила она.

— Посмотрим.

Я немного слукавил. То, что Ярослава только что показала, не было полноценным Прорывом. Аура была сконцентрированной, агрессия холодной, и совсем не походящей на яростный стиль боя Глинского. Наверное, и к лучшему.

Соловьёв в основном тренировался с лучниками из бойцов Вяземского. Многие из них не обладали аурными техниками, зато имели большой опыт охоты и сражений. Соловьёв своей аурой и техниками гордился и сообщал о них всем, кто соглашался слушать.

Ему я показал Слепое пятно. Техника оказалась сложной — она требовала точечного воздействия на восприятие конкретного человека, а не общей иллюзии, к которым Соловьёв привык. Первые попытки заканчивались тем, что жёлтая аура просто накрывала и своих и чужих. Иван, который дважды попал под жёлтую ауру, от души высказался по этому поводу.

К концу второго месяца Соловьёв мог поставить пятно размером примерно в человеческий рост, на три удара сердца, на одну цель. Этого хватало, чтобы стрела пришла оттуда, откуда её не ждали.

— Ты можешь использовать Слепое пятно не только для себя, — подсказал гордому Соловьёву я. — Но и для союзника. И помни, что ратник сильнее или опытнее заметит подобный пробел и будет ждать атаки.

Соловьёв энергично кивал и буквально сиял.

Громов же работал над Живым щитом. У него он уже был, но нестабильный — накрывал одного человека и держался недолго. Мы разбирали механику по частям: как распределять поток ауры, как удерживать связь на расстоянии, как не выжигать себя за минуту. К зиме он спрогрессировал.

Он вообще много тренировался в эти два месяца. Больше, чем требовалось. И я догадывался почему.

Анна Вяземская приходила смотреть на тренировки чаще, чем это можно было объяснить простым любопытством.

Она приносила воду или чай. Просто выходила во двор с кувшином и кружками, ставила на бревно у края площадки и стояла в стороне, наблюдая. Ярослава пила первой, Соловьёв вторым, а Громов всегда почему-то последним, и почему-то именно в этот момент Анна оказывалась рядом с бревном, чтобы забрать посуду.

Однажды Матвей поднимал упавшую жердь от ограды и не заметил, что Анна стоит с той стороны. Жердь пошла вверх, Анна отступила, Громов дёрнулся её придержать, и они на миг оказались вплотную. Слов сказано не было, зато покрасневшие щеки выдавали обоих.

Соловьёв, наблюдавший за всем с крыльца, издал длинный, выразительный вздох.

— Молчи, — сказала Ярослава, даже не глядя на него.

— Я ничего не говорил, — весело заявил лучник.

— Но ты собирался.

— Нет, — покачал головой Соловьёв, — даже и в мыслях не было.

Агата развернула лабораторию в подсобке рядом с поварней. Вяземский разрешил, посмотрев на её ящики и, кажется, решив, что проще выделить помещение, чем объяснять, почему нельзя. За два месяца она превратила подсобку в нечто среднее между аптекой и кузницей: полки, рунный стол, жаровня, вытяжка через дыру в стене, которую пробили специально для неё.