Книга Видок 1-5, страница 402 – Григорий Шаргородский

Граф отбивался, как мог, и сумел все-таки выиграть отсрочку, ссылаясь на отсутствие третьего компаньона.

Ох и наивные же графья водятся в столичных дебрях!

Банные процедуры тут же были свернуты, и Дава едва ли не в простынках потащил нас в театр. Отдаваться во власть Мельпомены он не собирался, просто сейчас именно в театре под руководством Сержа проходили репетиции синемапьесы.

То, что меня немного недопарили, я понял, когда вид этой самой репетиции вызвал подспудное раздражение. В итоге я испортил настроение всем, довольно грубо прервав хрупкий и возвышенный полет творческой мысли. Начал с режиссера, увлеченного просмотром очередной репетиционной сцены.

— Серж, — после приветствия серьезно сказал я, — мне кажется, вы допускаете серьезную ошибку.

— Какую? — нахмурившись, спросил антрепренер-режиссер.

— Игра актера, без сомнения талантливого, — добавил я, дабы не ранить слишком уж чувствительную душу высокого брюнета, — выглядит немного утрированно.

— Но это и есть высокий стиль театрального искусства.

Ну и как его переубедить? Ладно, попробуем по-другому.

— Вы не могли бы подойти ближе, — попросил я актера, и тот сразу выполнил мою просьбу, что уже хорошо. — Еще ближе.

Актер подошел практически вплотную. Между нами осталось метра полтора.

— Теперь повторите свой монолог.

Актер принял торжественную позу и завопил нам в лицо о своей ненависти к подлому Тибальту, горя желанием отправить супостата вслед за убиенным Меркуцио. Под конец лицедей едва не подвывал, так что я не удержался и поморщился.

— Спасибо, — остановил я вопящего Ромео и повернулся к Сержу. — Мой друг, я не режиссер и не актер, а простой зритель. Но не для зрителей ли мы стараемся? Простите, но я не верю ни в его боль от потери друга, ни в ненависть к врагу. А мне хочется верить и сопереживать, как товарищу, который зашел ко мне поделиться своими бедами. Но я не верю!

Для убедительности я решил своровать основной догмат великого Станиславского.

Антрепренер задумался, явно не желая расставаться со своими убеждениями.

— Просто он стоит слишком близко к нам. Расстояние снизит пафос.

— Не думаю, — спокойно возразил я. — Тем более что для особо чувственных моментов не мешает подвести камеру ближе, дабы крупно показать лицо героя. Это и отличает кино от театра.

— Но так не снимают! — не унимался Серж.

Он прав, все производящиеся сейчас кинокартины снимались в одном приближении — кажется, у киношников это называется «средний план».

— Так же, как не снимают и со звуком, и в цвете, — продолжил я давить на делового партнера.

Серж стушевался, но вместо того чтобы сразу согласиться, решил сменить тему:

— Это нужно обдумать. Не желаете ли узнать, чего добились наши ученые?

Я легко согласился, так как затягивать спор не очень-то и хотелось. Судя по наличию в зале камеры, вместе с репетицией проводились пробные съемки. Рядом с оператором отирались доктор механики Воскобойников и незнакомый мне парень. Почти такой же высокий, как его коллега, но значительно более худой и болезненно-бледный. Если не ошибаюсь, это был специалист по изучению света.

Мы поздоровались, и тут же представившийся доктором Клишасом парень сунул мне под нос кусок кинопленки. Он явно надеялся на похвалу, Серж рассчитывал на смягчение моего скепсиса, а Воскобойников просто хотел, чтобы я не особо лез в их дела. Пришлось разочаровать всех троих. Не то чтобы мне хотелось усложнить людям жизнь, но общее раздражение тоже сказалось. Причиной моих претензий стала звуковая дорожка в виде ровной светлой полосы с разной степенью затененности.