Книга Баллада о павших драконах, страница 279 – Сара А. Паркер

Я знаю, что такое одиночество.

Вместо этого я принимаю великую честь и затвердеваю вокруг её присутствия, словно застывающая луна, принимая симбиотический ритм наших сердец, пока мы ныряем в кратер вулкана, проносимся над озером бурлящей лавы и вновь взмываем к небу, вырываясь наружу вместе.

Как единое целое.

Я поднимаю тяжёлые веки и вижу созвездие…

Лун.

Медленно моргая сквозь ослепительные вспышки боли, раскалывающие левый висок, я разглядываю каждый шар на тёмно-сером потолке, размазанный пальцами и почти наверняка нарисованный той, кого я люблю.

Любила.

Я крепко зажмуриваюсь и снова открываю глаза. Почти слышу звонкий голос Фэллон, когда она указывает на каждую из любимых лун и пытается объяснить их нежные или яркие цвета. Те, на которых она чаще всего загадывала желания, когда жила за пределами этой маленькой тёмной камеры.

Глаза щиплет, а подступающие слёзы слишком тёплые, слишком настоящие.

Это сон.

Всегда, всегда сон.

Перекатывающаяся тяжесть в черепе заставляет мою голову склониться набок. Я щурюсь в размазанную темноту и различаю свернувшийся силуэт… кого-то.

Кажется. А может, мне мерещится.

После долгого моргания зрение немного проясняется. Передо мной хрупкая фейри, свернувшаяся на боку на изодранном тюфяке, спиной ко мне, и дрожащая в тяжёлом сне. Её светлые волосы растеклись по земле — грязные, спутанные…

Фэллон.

Горло сжимается так сильно, что больно глотать, и наружу вырывается тихий всхлип.

Она здесь. В моём сне.

Живая.

Я собираю достаточно сил, чтобы повернуться на бок и набросить тяжёлую руку на её тело, притягивая к себе. Задыхаюсь от того, какая она хрупкая.

Какая маленькая и холодная.

Она обмякает, расслабляясь в моих объятиях, пока я вдыхаю её знакомый и одновременно незнакомый запах, а следующий вдох срывается у неё дрожью облегчения. Или, может быть, это мой.

— Я… здесь, — невнятно произношу я, моргая с таким трудом, будто к векам привязаны камни.

Новая вспышка боли пронзает мозг, превращая его в кашу. Несмотря ни на что, я нахожу силы переместить нас так, чтобы моя спина оказалась у прутьев. Чтобы Фэллон была прижата к стене, как можно дальше от двери.

В безопасности.

Она продолжает хрипеть, борясь за каждый медленный вдох, как это часто бывает, когда мне снится, что мы вернулись… сюда. Она редко бывает здоровой. Редко поёт, улыбается или придумывает глупые игры, которыми мы развлекались. То, что она так любила делать вначале, когда в её груди ещё жила надежда. До того как…

Нет.

Я сжимаю объятия со всей силой, которую могу собрать. Отказываюсь думать о том, чего сейчас у меня нет.

Вместо этого я принимаю этот сон как дар, утыкаясь лицом в волосы Фэллон и напевая свою успокаивающую мелодию. Лелею каждый удар её сердца и её цветочный, сливочный запах, который совсем не такой, каким я его помню, но он усмиряет ярость, зудящую в кончиках пальцев, и превращает каждый вдох в драгоценность, медленно вытягивая напряжение из мышц.

А беспокойство — из души.

Она здесь. И я тоже. И почему-то я чувствую… покой.

Цельный, прекрасный покой.

Если бы только он не исчезал вместе с этим сном.

Новая глубокая пульсация в виске заставляет глаза закатиться и утягивает меня вниз.

Прочь.

Туда, где настойчивый пергаментный жаворонок льнёт ко мне в поисках тепла. И разрывается посередине, едва я заключаю его в ладони.