Книга Цена предательства, страница 21 – Mya Fox

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором встали картины последних дней. Финн, приносящий ей цветы каждое утро. Финн, сидящий с ней у ручья и слушающий ее исповедь. Финн, который смотрел на нее так, будто она была не врагом, а... женщиной.

Она думала о Лиане. О том, как та стояла перед ней на крыльце — с огромным животом, с горящими глазами, с непокорными рыжими волосами. И не боялась. Не ненавидела. Только смотрела — и ждала.

Она думала о Мирре, которая варила для нее успокоительный чай, хотя знала, кто она. О Громе, который молча пододвинул ей блюдо с мясом за ужином. О маленькой Элинор, которая спряталась за материнскую юбку, а потом выглянула и улыбнулась.

Они приняли ее. Эту поседелую, уставшую, злую женщину в черном. Приняли не как гостью — как часть своей странной, разношерстной семьи.

Ингрид открыла глаза.

Перо коснулось бумаги.

Она писала медленно, выводя каждую букву, как будто от этого зависела ее жизнь. Или — чужая.

«Отбой. Не нападать. Наемников распустить. Возвращайтесь. Ингрид» .

Она сложила письмо, запечатала воском — тем самым, с оттиском, который когда-то приказала сделать для особых писем. Позвала служанку.

— Отправь с первым рассветом. На юг.

Служанка кивнула и исчезла в темноте.

Ингрид осталась одна. Она сидела у окна, глядя на луну, и чувствовала, как с плеч медленно сползает тяжесть, которую она носила годами.

Облегчение. Чистое, светлое, почти болезненное.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, примет ли Лиана ее после всего. Не знала, сможет ли она сама стать той, кем хочет ее видеть Финн.

Но впервые за много лет она хотела попробовать.

Рассвет только начинал золотить верхушки деревьев, когда Сириан и Илтан ушли в дозор.

Они шли по старой тропе, той самой, что вела к южному тракту, и молчали. Утренний лес был тих — птицы еще не проснулись, ветер не шевелил листву, и даже ручей, всегда звонкий и болтливый, сегодня журчал едва слышно, будто тоже ждал чего-то.

Сириан шел первым. Он был старшим из эльфов, пришедших в Вересковый Лог, — молчаливый, сосредоточенный, с глазами цвета зимнего неба. За ним, чуть отстав, двигался Илтан — более молодой, более порывистый, то и дело оглядывающийся по сторонам.

— Тихо сегодня, — сказал Илтан.

— Слишком, — ответил Сириан.

Они прошли еще с полмили, когда Сириан вдруг поднял руку, останавливая спутника.

— Слышишь?

Илтан замер, прислушался.

Сначала ничего. Потом — слабый, почти неразличимый стон. Кто-то звал на помощь. Или не звал — просто плакал, беззвучно, как раненый зверь.

— Там, — Сириан свернул с тропы в густые заросли орешника.

Они нашли ее у старого дуба — того самого, под которым когда-то собирали первые подснежники.

Лориэль лежала на земле, скорчившись, в грязи и собственной крови. Ее одежда была разорвана, лицо осунулось, губы потрескались. Она бредила — шептала что-то неразборчивое, звала кого-то, плакала.

Рядом с ней валялась пустая фляга и клочок бумаги, на котором кто-то грубой рукой нацарапал: «Ты нам больше не нужна».

Илтан опустился на колени, осторожно коснулся ее лба. Кожа горела.

— Жива, — сказал он. — Но очень плоха.

Сириан уже снимал с себя плащ, укутывая дрожащее тело Лориэль.

— Неси ее. Я прикрою.

Он поднял ее на руки — легкую, почти невесомую, такую хрупкую, что казалось, она рассыплется от одного неосторожного движения. Лориэль открыла глаза — мутные, ничего не видящие — и прошептала: