Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 86 – Ласковый Звездочет

Третий ряд — это когда недодали во второй раз.

Четвёртый — это когда кто-то из наших попробовал уйти.

Я слушал это, сидя на камне над кладбищем, и очень отчётливо считал параллельно. Одиночные ямки.

Я две недели назад разложил этот склон на группы и решил, что кучки — это набеги, а одиночки — это утонувшие рыбаки. Полтора человека в год, многовато, но списать можно.

Полтора человека в год — это и есть дань.

Не утопленники. Одиночки — это те, кого отдавали каждый год, по одному, по двое, тихо, в положенный срок, и им ставили такой же пустой горшок и говорили такое же имя, и после этого имя нельзя было произносить.

Оба потока лежат на одном склоне.

И различить их нельзя, потому что обряд один.

— Сарно, — сказал я.

Я сказал это громко, глядя ему в лицо, и я знал, что делаю: я произнёс имя, которое произносить нельзя, при человеке, который сам это правило и объявляет каждый год.

Он не вздрогнул.

Он посмотрел на меня и медленно кивнул, будто ждал. И ответил.

Ответ занял минуты три, и вот его суть.

Сарно узнал.

Не про договор — про договор знали все главы домов и половина взрослых мужчин, это не было тайной в том смысле, в каком я себе представлял.

Он узнал другое: что размер растёт.

Он ходил на восток с торговцами и умел считать. И сложил: три года подряд просят больше. Не намного — на десятую часть, потом ещё на десятую. И людей просят не одного, а двух.

Он пришёл к Акару и потребовал сказать всем. Акар отказал.

Тогда Сарно сказал, что скажет сам.

— И ты его отдал, — сказал я.

Не спросил. Сказал.

И вот тут он в первый раз за всё время повысил голос.

— Я его не выбирал.

Он сказал это резко и почти зло, и потом сказал ещё что-то длинное, и в этом длинном я разобрал слова «дом», «счёт» и «правило».

Он объяснил.

В тот год отдавали двоих. Отдают из тех, кто должен. У дома Асси долг был — четырнадцать брусочков, и это был не самый большой долг на острове, но и не самый малый.

Порядок известен всем, порядок один и тот же двадцать лет, и по этому порядку в тот год дом Асси стоял третьим.

Он не вписал Сарно. Он применил правило.

Если бы он вычеркнул Сарно, потому что тот опасен, и вписал вместо него другого, — это было бы убийством.

Он не стал делать исключения.

Он убил человека тем, что поступил честно.

— Живой? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

И ответил одним словом:

— Не знаю.

Я думаю, он не соврал и здесь. Их увозят, и что с ними дальше — не рассказывают, и, судя по тому, что ни один не вернулся, вопрос этот тут не задают вслух даже про себя.

Кроме одного случая. Тавво вернулся.

С тремя линиями на груди.

Про подвеску он сказал сам, и это меня подкосило больше всего. Он показал: знаю.

Я не спрашивал. Он показал сам — на запад, вниз, в сторону обрывов, и сказал слово, которым тут называют бухту.

Ниппа.

И объяснил, что вещи отданных возвращают. Не все, не всегда. Иногда с грузом приходит мешочек, и в нём то, что было на человеке.

Их не отдают семьям. Их держат. Я показал: зачем?

И он объяснил, и я понял с третьего раза, и лучше бы не понял.

Их держат для того, чтобы, если кто-нибудь захочет уйти — уплыть, сговориться, донести на восточный берег, — ему можно было показать вещь его отца и напомнить, что человек, который её носил, тоже думал, что справится.