Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 32 – Ласковый Звездочет

Второе. Уключины.

Целые. Обе. Гнёзда вытертые, не тронутые, ни трещины.

А вёсел не было.

Понимаете, в чём штука. Если бы лодку било штормом, весло вырвало бы вместе с уключиной или сломало о неё. Если бы человек упустил весло — второе осталось бы. Тут были целые уключины и ни одного весла. Вёсла сняли.

Третье. Снасть.

На носу был привязан обрывок линя, а на дне лежал ком сети. Я вытащил его, расправил и стал искать край.

Нашёл. Ровный.

Волокна на срезе лежали в одной плоскости. Ни одного вытянутого, ни одного разлохмаченного.

Порванная верёвка выглядит совсем иначе: пряди рвутся не одновременно, край получается косой, лохматый, с торчащими усами. Резаный край — ровный.

Сеть обрезали. Лезвием. Не спеша.

Четвёртое. И вот на четвёртом у меня начали шевелиться волосы.

Под кормовой банкой, привязанный, лежал бурдюк.

Я его отвязал — узел, кстати, был чужой, я такого узла у местных потом ни разу не видел — и потряс.

В нём была вода.

Полным он не был — от силы на треть.

Я вылил немного на ладонь и понюхал. Обычная вода, чуть затхлая.

И тогда я сел на борт и стал считать вслух, по-русски, потому что мне надо было слышать слова.

— Значит, так, — сказал я. — Бурдюк вмещает литра четыре. Осталось литра полтора. Он пил трое суток, максимум четверо. Полтора литра в сутки при такой жаре — это ровно та норма, при которой человек не умирает, но и ходить не может.

Мальчишки на берегу смотрели на меня с восторгом. Взрослый чужак сидел на лодке и разговаривал сам с собой — зрелище, видимо, было отменное.

— То есть, — сказал я им, — ему оставили воду. Отмеренную.

Один из пацанов важно кивнул.

Дальше я сделал то, чего делать не собирался, но иначе выходило, что я всё это знаю и молчу.

Я собрал людей.

Собрать людей без языка — задача нетривиальная. Я решил её грубо: залез в чёлн и начал громко и ритмично колотить обломком доски по борту.

Через три минуты на берегу было человек тридцать.

Через пять — больше пятидесяти, включая Черпака, включая Старшего, включая Обрыва, который встал поодаль и скрестил руки.

Я вылез, отряхнулся и взял обрывок линя.

Зажал в кулаках и рванул. Линь лопнул; я поднял оба конца над головой — лохматые, косые, с торчащими прядями — обошёл полукруг и дал потрогать первым трём. Один мужик пощупал и хмыкнул: ну да, порвал верёвку, молодец, чего дальше.

Тогда я взял второй кусок и огляделся в поисках, чем резать.

Свой нож вытаскивать не хотел: после вчерашнего это был бы не аргумент, а вызов, и Спираль имел бы полное право прочесть его именно так.

И тут из толпы вышел Мастер.

Старик протолкался вперёд, не глядя ни на кого, достал из-за пояса пластину — свежую, из тех, что снимал вчера, — и молча сунул мне в руку. Потом отступил на шаг и остался стоять рядом.

Я не буду делать вид, что мне это было безразлично.

Я разрезал линь, поднял концы, обошёл тот же полукруг и дал те же трём потрогать. Гладко. Ровно. Как ножом отрезано, потому что ножом и отрезано.

Мужик, который хмыкал, перестал хмыкать.

Потом пошёл по рукам ком сети — я нашёл край и пустил его в толпу, и тридцать человек передавали его друг другу и щупали. Люди, которые всю жизнь чинят сети, поняли это раньше и лучше меня. По толпе пошёл ровный низкий гул.

Дальше — уключины. Я похлопал по целой, развёл руками: пусто. Изобразил, как гребут. Показал на дыру в борту, потом провёл ребром ладони по мокрой полосе на дереве.