Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 190 – Ласковый Звездочет

Двадцать минут двадцати человек — это, если считать, семь часов работы, выброшенных в никуда, и я их выбросил своим приказом.

Тушить огонь водой можно, когда воды много.

Когда воды нет, огонь не тушат.

Огню отдают.

Это простая вещь, её знают все пожарные мира, и она называется по-разному, а суть одна: если ты не можешь погасить, ты должен решить, где он остановится.

И для этого надо разобрать то, что ещё не горит.

Между верхним рядом и следующей террасой стоял ряд из шести домов.

Целых, нетронутых, в них никого не было — их хозяева либо сидели за обводом, либо ушли на террасы с детьми.

Я велел ломать крыши.

Меня не поняли.

Я объяснял долго — я к тому времени говорил уже сносно, но объяснить в две фразы, зачем ломать целый дом, чтобы спасти соседний, оказалось невозможно.

Люди слушали и не двигались.

Потому что это ровно то, чего человек не делает никогда: своими руками разрушать целое.

Пока горит чужое — ты бежишь тушить. А ломать целую крышу, под которой ничего не горит, чтобы огонь до неё не дошёл, — это выглядит как сумасшествие.

Я это видел и раньше. Один раз, на пожаре в посёлке под Полярным, где мы помогали пожарным, и там взрослые мужики точно так же стояли и смотрели, пока начальник караула не начал орать.

И вот что я в тот день понял про пожар, и понял я это не головой.

Есть разница между пожаром вообще и пожаром там, где ты знаешь всех.

Когда горит чужой дом — ты видишь огонь.

Когда горит дом, в котором ты полтора месяца сидел на пороге и тебе выносили лепёшку, — ты видишь не огонь. Ты видишь, как в дыму лопается та ниша в стене, где стояли три горшка, и как проваливается порог, о который ты каждое утро запинался.

Я в тот день лазил по крышам домов, каждый из которых знал изнутри.

Дом, где я месяц назад держал за плечи мальчишку, которого рвало.

Дом, где старуха вылила мне на голову плошку воды, потому что решила, что я перегрелся.

Дом Туло — четвёртый от края, с одной питтой во дворе.

Я стоял на его крыше и сбивал с неё глину копьём, чтобы её обрушить, потому что она стояла на границе разрыва.

Туло в этот момент был на южных террасах, со стариками и детьми.

Я разобрал его дом сам, своими руками, и мне не с кем было это согласовать.

Я начал ломать сам.

Влез на крышу первого дома, взял копьё и стал сбивать глину.

Через минуту рядом со мной оказался Кинт — нет, не Кинт, Кинт был внизу, у берега; рядом со мной оказался тот мужик из дома Тавы, старший восьмёрки, — и стал бить рядом.

Скоро нас было девять.

Через десять мы разобрали первую крышу до балок и стали валить балки внутрь.

И вот там, на четвёртой крыше, у меня сломался нож.

Крыша держится так: балки лежат на стенах, поперёк них — жерди, жерди привязаны к балкам верёвкой из растительного волокна, и всё это залито глиной.

Чтобы обрушить крышу быстро, надо резать привязки.

Их там штук сорок на дом, и они под нагрузкой — жердь давит, верёвка натянута.

Я резал их ножом, потому что копьём это делать неудобно, а обсидиановая пластина на такой верёвке садится с третьего раза.

Титан её брал с одного движения.

Я срезал, наверное, штук пятнадцать.

Шестнадцатая была под жердью, которая уже поехала.

Я подсунул клинок под верёвку и, вместо того чтобы резать, дёрнул на себя — потому что торопился и потому что рука так делала уже сто раз с любым другим ножом.