Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 183 – Ласковый Звездочет

Дошли до заложенного прохода.

Постучали.

Я к тому времени говорил уже неплохо. Не свободно, но меня понимали.

Я крикнул через камень, что нам нужно внутрь. Что снизу шестьдесят, а сверху четырнадцать, и что если мы разделены, нас возьмут по частям.

Мне ответили не сразу, и ответил не Акар — Акар в этот момент стоял рядом со мной, снаружи, и это, кстати, было единственное, что примиряло меня с ним в тот час.

Ответил кто-то из его рода.

Он сказал: не откроем.

Он сказал: там дети.

Он сказал: если откроем, войдут все.

А потом за камнем закричал второй голос.

Молодой. Он кричал, что снаружи стоят свои, что там бабы из нижнего ряда, что открыть можно на одного человека и заложить обратно.

Я его слышал секунд восемь.

Потом он замолчал — не сам замолчал, его оборвали, и я расслышал возню и короткий удар, и дальше говорил опять первый голос, ровный, и говорил он то же самое.

Не откроем.

Я стоял снаружи, прижавшись щекой к чужой кладке, и понимал, что за этой стеной сейчас происходит то же, что происходило у меня внизу неделю назад: люди делят своих на две части и выбирают, какую спасать. Только там это заняло восемь секунд, а у меня заняло месяц.

И вот тут я хочу быть честным до конца, потому что дальше в этой истории я буду выглядеть лучше, чем был. Он был прав.

За обводом сидело девяносто человек, из них человек тридцать — дети, которых успели затащить, когда началось.

Открыть заложенный проход — это разобрать кладку, а разобранную кладку обратно за две минуты не сложишь.

А снизу поднимались шестьдесят, и сверху смотрели четырнадцать.

Если бы я был внутри, я бы тоже не открыл.

Я это знал, стоя снаружи и колотя кулаком по чужому камню, который сам же велел туда положить.

Акар стоял в двух шагах.

Он не сказал ни слова за всё то время, пока я кричал через камень.

Потом подошёл, отодвинул меня плечом — впервые он ко мне вообще прикоснулся — и крикнул сам.

Он крикнул своё имя.

Ему ответили.

Ему ответили сразу, и голос был другой, и в нём было облегчение, потому что за камнем сидели его люди и они полчаса не знали, где он.

Он сказал им четыре слова.

Я их разобрал все.

— Держите. Не открывайте. Никому.

Он развернулся и пошёл вниз, мимо меня.

Я его поймал за плечо.

Он остановился и посмотрел на меня.

И сказал — спокойно, тем же ровным голосом, каким читал долги и объявлял наказания:

— Там мой сын.

Я его отпустил.

Дальше всё пошло очень быстро, и я расскажу коротко, потому что подробностей я не помню — я в тот час перестал считать, а когда я перестаю считать, у меня и память работает плохо.

Четырнадцать сверху пошли вниз.

Не к обводу — обвод им был не нужен, они видели, что он закрыт, и лезть на стену вчетырнадцатером против девяноста никто не станет.

Они пошли в посёлок.

По верхней улице, вниз, к нижнему ряду — то есть туда, где не было ни стен, ни ворот, ни организованной обороны, потому что вся организованная оборона в этот момент стояла у берега.

Там были пустые дома.

И там были люди, которые не успели уйти.

Первую крышу подожгли на площадке у чаши — чью-то навесную из тростника, просто потому, что она была под рукой и потому что дым сверху виден отовсюду.

Это был не поджог посёлка. Это был сигнал своим внизу: мы наверху.

Вторую и третью подожгли уже в верхнем ряду.