Книга Искатель, 2012 № 12, страница 62 – Василий Ворон, Журнал «Искатель», Татьяна Косова, и др.

— А что? — готовясь обидеться, спросил Птиц.

— Стихосложение, — невозмутимо ответил Димыч, прихлебывая настой. — А чтобы ты стал поэтом, а не специалистом по стихосложению, тебе еще пострадать нужно.

— Пострадать? — отставил чашку Птиц, но с обидой пока решил повременить. — Я что, по-твоему, страдал мало?

— Ты вообще не страдал.

— Да ты что, серьезно, что ли?

— Как никогда. Все это время за тебя страдал кто-то другой. В основном мама. И когда ты чахотку свою подхватил, и когда она сама слегла. А тебя пока только холили и лелеяли.

— Да ты чего, Димыч?! С дуба рухнул, что ли? — растерявшись, лепетал Птиц. — И что же мне, в переход идти, как иные с дудками-гитарками, причитать «ударьте Христа ради», что ли? А?..

— Не надо никуда идти. За тобой, когда надо будет, сами придут.

Птиц молчал, позабыв и про чай, и про обиду, и слушал. Димыч продолжал пыхтеть в свою чашку, попутно излагая:

— Придут и мордой об стол ударят. Так, чтобы, глядя в зеркало, себя не узнал. Чтобы перестал о себе думать и себя жалеть. Вот тогда из тебя поэт, может быть, и получится. Так что сиди пока и чай пей. Остынет. Поэт...

Так всегда и было: Димыч отчитывал Птица, как родитель нашкодившего шалуна, но они никогда не ссорились. Несмотря на то что Птиц был Димычу ровесником, он признавал в друге старшего — тот был не просто умнее, но мудрее.

Была у Птица еще одна навязчивая мысль, впервые посетившая его где-то лет в семь. Страхом это назвать было, пожалуй, нельзя, однако Птицу она доставляла какое-то мазохистское удовольствие, немного пугая и одновременно восхищая своей неправдоподобной выпуклостью, как замечательный фильм «Через тернии к звездам», где все было выдумано, но выглядело очень натурально. Фобия была проста — Птиц старательно обдумывал мысль, что его мать с отцом вовсе не его родители. Индийские фильмы, которые он тогда с упоением смотрел, эту мысль укрепляли (но сами не являлись ее источником). И это при том, что отношения и с матерью, и с отцом были замечательные, никаких отчуждений или нетерпимости ни с его, ни с их стороны не было.

Нужно ли говорить, что в итоге все так и оказалось. Женщина, что стала ему матерью, детей иметь не могла и, с превеликими трудностями, с помощью главврача — друга семьи, — совершившего, по сути, должностное преступление, оформила его, «отказника», как собственного сына. Птицу стало известно об этом уже после смерти мамы — выболтал пьяный в дым отец. Через год он ушел к другой женщине, которую любил уже несколько лет. Птиц почувствовал обиду за маму. Такую обиду, что простить этого отцу не смог, поэтому расстались они плохо.

Так Птиц остался один в пустой квартире.

После школы со своей аттестационной троечкой Птиц учиться в институте не имел возможности, а в иных учебных заведениях, помельче, — желания. Поначалу, когда все еще было хорошо — и мама жива, и жили все вместе, — отец по случаю впихнул его к себе в институт, где Птиц и простоял за кульманом несколько месяцев, выполняя посильную работу, компенсируя отсутствие знаний твердостью руки, за которую его хвалили еще на уроках рисования и черчения. Однако долго это продолжаться не могло: не столько из-за недостатка образования Птица, сколько из-за его же нежелания скучать над белыми листами, расчерчивая рамки и затачивая для всех желающих карандаши. Его трудовая книжка после ухода из отцовского института в короткий срок пополнилась десятком записей, так же отличавшихся почерком, как и тем, чем он занимался. Одни названия его рабочих специальностей пестрили не только чуждыми русскому языку корнями, но и черточками-дефисами: монтажник-сборщик, ремонтировщик, контролер-учетчик и даже нечто неопределенное, напоминающее не то неуклюжее ругательство, не то анатомический термин: член бригады.