Онлайн книга «Господин прокурор»
|
Погода портилась. И без того туманный город заволокли серые облака, грозя к обеду принести дождь. Не лучший день для загородной поездки. Но, занимая уже становящееся привычным место в «малютке остине», Пейдж ощутила необъяснимые искорки удовольствия. То ли от ненавязчивого аромата в салоне, то ли от ощущения причастности к чему-то важному и полезному, то ли… Нет, эту мысль она даже допускать не хотела. Что причина – водитель и его пальцы на руле, от вида которых сразу вспомнилась вчерашняя потасовка с мафиози. Такая приятная внешняя аристократичность, но скрывающая силу в этих выступающих на костяшках венах. — Ехать почти час, – вдруг нарушил молчание Киллиан, свободно откинувшись на сиденье и направляя машину вдоль улицы. – Время пролетело бы быстрее, если бы вы рассказали что-нибудь увлекательное. Как вчера. Пейдж не успела толком выдохнуть от облегчения, что он не поймал ее на лжи о ночи, как он снова лишил ее дара речи. И сдержать легкую обиду не получилось. — Так для вас печальные подробности моей жизни – просто любопытный фоновый шум, чтобы скоротать дорогу? — Не хотел, чтобы это прозвучало именно так. Но если нет желания говорить о себе, тогда хотя бы… спойте. — Что? – опешила Пейдж, переводя на него вопросительный взгляд, но Киллиан преспокойно вел автомобиль, не глядя на пассажирку. – Вы же не серьезно? — Напротив, я абсолютно серьезен. Скучно же, – как-то немного преувеличенно тяжело вздохнул он. – Пойте, мисс Эванс. У него и впрямь было слишком бодрое расположение духа. И портить такое настроение не хотелось, но петь… Впрочем, она когда-то подпевала маме, пока та работала в мастерской. Прочистив горло, Пейдж сосредоточила все внимание на своих сжимающих сумочку руках и неуверенно напела тонким голосом: — Хава нагила… Хава нагила… Хава нагила вэнисмэха…[22] Киллиан смотрел только на дорогу, но мельком, искоса взглянув на него, Пейдж уловила, как его узких губ коснулась улыбка – и тут же растворилась. И все же она успела преобразить обычно бесстрастное лицо, оставить налет тепла в темноте радужки. Подбодрить на более смелые, задорные и звонкие ноты. — Хава нэранэна, Хава нэранэна вэнисмэха…[23] В этой мелодии было что-то из детства, что-то из самой подкорки – такие вещи не нужно вспоминать, они будто прописываются на ребрах и всегда готовы вырваться наружу. Перед глазами Пейдж ожил образ мамы, танцующей рядом с азартно хлопающим ей отцом, восхищенным каждым плавным движением бедер и наклоном кудлатой головы. Никогда больше Пейдж не доводилось наблюдать столь чистой любви, какая была между ее родителями. Они были продолжением друг друга, и их скромный домик всегда наполняли радость, песни и смех. А дети росли в окружении этой любви и творческого бардака. — Уру, уру ахим, уру ахим бэлэв самэах![24] Пейдж закончила на высокой, дрожащей от слез ноте, резко выдохнула и замолчала, только сейчас почувствовав, какими мокрыми стали щеки. Хорошо, что не стала пользоваться новой косметикой… Быстро вынув платок, она стерла преступные соленые дорожки дрожащими пальцами. Нос распух, как слива, в горле застрял колючий ежик. Веселая свадебная песенка вряд ли когда-либо завершалась настолько плачевно. — У вас чудесный голос, – тихо, подчеркнуто не заостряя внимания на ее реакции, произнес Киллиан. – Спасибо, мисс Эванс. Это было очень… душевно. Я не понял ни слова, но почему-то знаю, про что вы пели. |