Книга Господин прокурор, страница 196 – Катерина Траум

Так что Пейдж постаралась на славу, облачившись в легкое мятно-зеленое муслиновое платье прямого кроя, расшитое полупрозрачным бисером: воздушно и невинно настолько, насколько возможно. Волосы она прибрала и заколола наверх, оставив несколько кудряшек обрамлять лицо, совсем чуть-чуть подчеркнутое косметикой – тушью и помадой «пыльная роза».

Вышло достаточно нежно, чтобы привыкшие к официальным белым блузкам конвойные у дверей в камеру Уэстбери не признали ее с первого взгляда. Но на распоряжения Киллиана отреагировали спокойно, освободив коридор и позволив ему приватную беседу с обвиняемым. Условно приватную: в камеру зашел только он сам, демонстративно не взяв даже ручки, зато оставив Пейдж у самой двери, откуда она могла слышать и записывать в блокнот весь разговор.

Нечестно? Нечестно будет сегодня наблюдать за тем, как Азазель и его брат-дуболом покинут зал суда безнаказанными, да еще и свободными от контракта. В то время как почти все убийства совершены как раз их руками.

— Нарушаешь протокол, Лэйк, – проскрежетал Уэстбери, как только захлопнулась дверь камеры. – Не положено прокурору говорить с обвиняемым без адвоката, тем более когда процесс уже идет.

— Может, я зашел не к обвиняемому. А к собственному учителю, который бесконечно разочаровал своего ученика.

По бетонному полу гулко простучала трость, скрипнул тюремный табурет. Пейдж прислонилась спиной к стене и занесла ручку над чистым листом.

— Разочаровал… Не ты ли добрый десяток раз сокрушался у меня в кабинете, что снова не смог прищучить хвост Соланесам? А знаешь, сколько раз за все годы службы мне самому приходилось называть невиновными откровенных ублюдков только из-за того, что я получал установку свыше – или делать как скажут, или завтра же лишиться должности…

Уэстбери по-стариковски покряхтел, будто удобнее устраивался на железных нарах. У Пейдж затеплилась надежда: он уже сказал больше, чем за все предыдущие допросы. Вот что значит приватность, правильный тон и, возможно, отчаяние судьи, прекрасно понимающего, как мало ему осталось жить.

— Вы лучше меня знаете, что на самом деле обязаны были делать с подобными распоряжениями, – спокойно отозвался Киллиан. – Составить бумагу и донести прямиком премьер-министру о том, что на суд пытаются оказать давление. Но должность всегда оказывалась важнее правды, так? И вы плясали под дудку Лиги и ее потерявших всякий стыд аристократов, творящих беспредел ради забавы. Прогибались под требования консильери Соланесов, без конца освобождая их солдат… пока что? Не взыграла совесть?

— Пока не кончилось терпение. Я родился в Энфорте, я дышу им, я знаю каждую крысу в каждой кладовке и поименно – всех, кто не должен коптить это небо. Знал про поставки виски в Америку, знал, кто за всем этим стоит. И ты сам прекрасно разобрался, как на самом деле просто было стравить две стаи бешеных плешивых псов.

В камере повисла пауза. Нарушил ее Киллиан, изобразив снисходительную насмешку:

— Вас послушать, так вы поистине святой, судья Уэстбери. Очищали город от падали, так рьяно и самоотверженно. И я бы почти поверил в ваши благородные мотивы, если бы ваша избирательная кампания не строилась на обещаниях справедливости всем и даром. Почему-то терпение относительно всего судебного произвола у вас кончилось именно сейчас, когда вашей кандидатуре на парламентских выборах не хватало голосов.