Онлайн книга «Недосказанное слово»
|
Все складывалось слишком гладко. Оставалась сущая малость: обстоятельно допросить дворника; аккуратно, безо всякой излишней спешки оформить доказательства и передать дело его превосходительству прокурору Окружного суда Алексею Александровичу Репейникову. А дальше — судебное разбирательство, справедливый приговор… и, быть может, несколько дней желанной передышки. Судебный следователь Черенков даже позволил себе на мгновение представить эту редкую роскошь — неделю без всякого аврала, без чужих криков, без запаха гари и крови. Сидишь в кресле, неспешно листаешь какой-нибудь приключенческий роман, держишь в руке бокал красного вина, ни о чем тревожном не думаешь — и просто наслаждаешься жизнью. Впрочем, мысль эта тут же показалась ему пустой. Начальство было не из тех, кто позволяет подчиненным передышку, когда машина правосудия только набирает ход. И прокурор, чуть нахмурившись, глядя поверх кипы бумаг, непременно скажет своим негромким, но не терпящим возражений голосом: — Прекрасно вас понимаю, дорогой мой Вениамин Пантелеймонович, но сейчас не время отдыхать. Самое время работать! На том свете отдохнем вдоволь! И тихо, дробно засмеется — будто козленок заблеет. Так что, если уж возникла нужда немного перевести дух, значит, дело нынешнее придется слегка придержать. Растянуть аккурат на недельку: по одному мероприятию в день — не больше. Вот тебе и вся передышка… * * * Судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов закончил читать протокол допроса Свирской и неторопливо перелистнул страницу. Следующие листы содержали допрос дворника Ерикея Елкыбаева, прозываемого Ерофеем, — теперь уже главного, если не единственного, подозреваемого по делу о смертельном ножевом ранении компаньонки Генриетты Павловны Свирской, ее горничной Матрены Ивановны Кулебякиной, о поджоге дома в Живодерной слободе на Верхней улице и попытке ограбления все той же госпожи Свирской. Воловцов на мгновение задержал взгляд на строках, словно заранее прикидывая, что именно ему предстоит здесь увидеть. Чтение допроса дворника оказалось не только любопытным, но и в известной мере поучительным: слишком уж отчетливо проступала в нем одна опасная черта следственной работы — увлечение единственной, раз и навсегда избранной версией. А подобная привязанность, как хорошо знал Воловцов по собственному опыту, нередко оборачивается ловушкой: она уводит в сторону, сужает обзор и в конце концов заводит расследование в тупик. Иван Федорович едва заметно усмехнулся. Слишком уж гладко все складывалось. А гладкость в подобных делах — чаще всего признак ошибки, нежели успеха. Вениамин Пантелеймонович Черенков, увлеченный ходом предварительного следствия и сумятицей собственных предположений, основанных на поспешно истолкованных фактах и косвенных уликах, по существу, зациклился на одной мысли: дворник Ерофей и есть тот самый злоумышленник из Живодерной слободы. Стоило этой мысли укрепиться, как все внимание следствия невольно сосредоточилось на ней. И многое из того, что не укладывалось в избранную схему, оставалось без должного внимания, иной раз неосознанно. Так действует единственная версия: она подчиняет себе факты. Улики начинают — вольно или невольно — подгоняться под заранее намеченный вывод, и у следователя крепнет уверенность, что он движется верным путем. Все, что этому противоречит, отбрасывается, забывается или попросту перестает замечаться. Постепенно следствие незаметно превращается в движение к заранее выбранной цели: не установить истину, а утвердить подозреваемого в роли обвиняемого. |