Онлайн книга «Недосказанное слово»
|
Генриетта Павловна умолкла и судорожно вздохнула, будто вместе с этим вздохом пыталась сдержать подступающие чувства. Ей было невыразимо жаль Мотю — тихую, кроткую, с которой она прожила бок о бок почти десять лет. Два года назад Свирская приблизила ее к себе окончательно: усадила за свой стол, сделала не просто прислугой, а компаньонкой, доверяя сопровождать себя и поручая дела, начиная от домашних хлопот до денежных расчетов. С той поры Мотя получала уже не жалкие подачки, а деньги «на собственные нужды», и в этом было признание ее положения. Теперь же все это обрывалось. Как жить дальше без Матрены — она не понимала. Та стала для нее всем сразу: и секретарем, и экономкой, и распорядительницей дома. Отсутствие ее ощущалось не как утрата удобства, а как внезапно наступившая пустота. Чувство было такое, как будто бы от нее самой оторвали кусок живой плоти. За это время Мотя стала родным человеком. И это безо всякого преувеличения. Свирская сдержала наворачивающееся слезы, после чего продолжила: — Дверь с черной лестницы на второй этаж по-прежнему была заперта. Ключ находился у Моти, но около недели назад он внезапно исчез. «Ума не приложу, куда мог подеваться», — говорила она мне тогда. Уверяла, что сама она его не теряла. Предполагала даже, а не взял ли его кто-нибудь? Нужда в том ключе была не только у нее… ну и у меня, разумеется, — добавила Генриетта Павловна. — Больше он никому не требовался. — Она на мгновение задумалась, затем тверже продолжила: — Теперь я склонна думать, что исчезновение было вовсе не случайным. Мотя ключ не теряла — его у нее попросту выкрали. И, по всей вероятности, тот самый человек, который на нее напал… — Свирская уверенно взглянула на судебного следователя. — Я не берусь утверждать наверняка, но мысль эта меня не оставляет. — Не дождавшись отклика, Свирская продолжила: — Ерофей поднялся по черной лестнице и изо всей силы ударил в запертую дверь. Та затрещала. Он ударил еще раз, выбил одну из верхних досок и просунул внутрь руку… И что же? — Она пристально посмотрела на Черенкова. — С внутренней стороны, в замочной скважине, торчал ключ. Тот самый, так сказать, «потерянный». Теперь вы понимаете, почему я так думаю? — Генриетта Павловна перевела дыхание и заговорила дальше, уже глуше: — Ерофей повернул ключ и отпер дверь. В лицо нам пахнуло гарью. Комната была затянута дымом — сперва я даже не разобрала, где горит и что именно. Все перевернуто: вещи разбросаны, шкафы распахнуты, одна створка вовсе сорвана с петли. Мебель сдвинута, словно после какой-то драки; комод стоял чуть ли не посреди комнаты, кресла опрокинуты… На диване — еще не подсохшая кровь. — Она осеклась, всхлипнула по-детски и прижала к глазам кружевной платок. — А подле дивана… моя Мотя… — Голос хозяйки дрогнул. — Горло перерезано, лицо и шея в крови… Я едва устояла на ногах. Чуть сознание не потеряла. — Пауза затянулась, но она заставила себя продолжить: — Потом появились какие-то люди, невесть откуда взявшиеся. Образовалась суета, послышались крики, все ходят, переговариваются, снуют туда-сюда… Полная неразбериха. Я совершенно растерялась — не понимала ни что происходит, ни где я сама нахожусь. И тут какой-то мужчина, явно пьяный, подскакивает к Моте, хватает ее под мышки и волочет куда-то. При этом бормочет — то ли кому-то выговаривает, то ли сам с собой разговаривает… Прямо какой-то сумасшедший! Громко так, с надрывом: мол, «уж тела-то ее я никому не отдам…» |