Я не хочу, чтобы ты думал, будто я отнеслась к твоим страхам и болям несерьезно, тем более что я не поверила – насчет мертвых тел, уходящих в землю, и ощущения, будто из тебя пьют кровь. Впрочем, даже если и так, неужели ты думаешь, что я стану рисковать другими землями, сажать в Центре и у Никисиру то, что может повредить остальным людям? Нет, Юшидзу, если ты прав, если вишни и впрямь просят за наше благоденствие платы кровью, тебе стоит вести себя как достойному сыну династии Ямадзаки – принять свой жребий. Все ради Империи. Разве не так? Твоего срока осталось Я помню похожие разговоры дяди Кенко, но… я думаю, дело все же в простых, менее загадочных вещах: ты трудишься больше, чем нужно, потом отдыхаешь бурнее, чем следовало бы, снова трудишься… и жена тебе правда не помешает, чтобы вы взаимно питали друг друга силой и любовью. Что касается народа… видимо, ты просто стал слишком впечатлителен, ведом и жалостлив, хотя не был таким, может, и их погасшие глаза – лишь плод твоей усталой тоски. Я приезжала на ваши праздники несколько раз за год и не замечала ничего такого. Люди любят тебя. Их труд тяжел, но они живут так веками и не ропщут, ты помнишь хоть один бунт? Перемены, боюсь, могут, наоборот, заставить их почувствовать себя беззащитными. Что ты скажешь им, если они останутся без работы? Понимаю, Никисиру всегда будет на твоей стороне, рада, что ты пусть за моей спиной поговорил с ним, но все же решения принимаю я, и я прошу не спешить. К разговору мы вернемся, но позже, пока попробуй начать с себя. Если хочешь, я пришлю тебе врачей. Я также буду рада увидеть тебя в столице в гостях, где мы хорошенько отдохнем. Рури часто спрашивает, когда же ты приедешь. Маленькая глупышка, и что она в тебе нашла? Шучу. Понимаю. Ты и весел, и красив, и добр, и вдобавок достаточно безрассуден, чтобы ради своих прихотей ради лучшего будущего решиться изменить наш уклад. Юность любит безрассудства… но я уже не юна. И, прости, пока я правда не готова представить Ийтакос другим. Рубить деревья! Ты с ума сошел? Мы живем. Мы работаем. В страну текут реки денег, из нее разбегаются реки славы. Пожалуйста, Юшидзу, пощади меня, дай вырастить дочь, с которой и так все непросто. Я не жалуюсь, но ты сам все видишь. Если в ближайший год она не станет похожа на что-то, с чем можно работать, окрепнет, гора упадет с моих плеч. Но пока я слишком мучаюсь от тумана в нашем будущем, чтобы решаться на такие огромные вещи. А ты уже столько лет пьешь кровь из меня ты намного сильнее, и это скорее я вижу опору в тебе, чем ты во мне, я давно это поняла.
Спасибо за все. Заботься о себе и о вишнях, пожалуйста. Ты справишься. Все ради Империи.
Сати
Кацуо был братом императора. Неотомщенного. Прославленного. Поэтому он понадеялся, что не нарушил Правило еще больше, что сойдет за того самого «ближнего члена семьи», который может заменить малодушного правителя в поединке и не будет сразу же убит громом.
Молнии ударили у ног справа, слева, пока он бежал. И затихли, потрескивая в воздухе, а дальше он не видел ничего вокруг.
До вчерашнего дня он не сражался с Юшидзу даже забавы ради – вообще не признавал потех с оружием. Для него оно было необходимостью, той, с которой не стоит играть. Сейчас он об этом немного жалел. Потому что техники Юшидзу он не знал и оказался не готов, когда перед ним словно вздыбился сам воздух, хлестнул по глазам – опять по глазам! – ослепил цветной вспышкой, обдал ледяным ветром… Уходя от его непродуманной, слишком грубой атаки в прыжке, Юшидзу взметнул клинок, стремительной дугой разрубил ветер и поймал на меч одну из блуждающих молний, оставшихся от недавнего гнева богов. В следующий миг холод сменился жаром, и Кацуо упал.
