Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 214 – Екатерина Звонцова

Больше Окида не помнила ни об Ичи, ни о Кацуо, ни о брате и Мэзеки. Не помнила ничего, кроме двери, расписанной хризантемами, и мягкой постели за ней. Ничего, кроме губ, касавшихся ее шеи, и рук, долго не спешивших снимать с нее одежду, просто скользнувших под ткань. Она же, наоборот, словно спешила обнажить его, увидеть таким, каким он был без власти, без настоящего и будущего, без того, о чем печально и сбивчиво шептал и молил. Ровная, но загрубевшая кожа, все еще хранившая правобережный простолюдинский загар. Шрамы от бесконечных поединков-тренировок. Вены, бегущие под садовничьим знаком на левой руке, заметно выступающие по всему телу. Он не сопротивлялся. Он слабо улыбался сквозь поцелуи и, когда они все же обнажились оба, провел по рисунку-скату у Окиды на лопатках. Проводил раз за разом, пока она смотрела ему в глаза, задыхаясь стонами, и припадал губами, когда она оказалась спиной. А за окном злилась непогода. Один раз затуманенным взглядом посмотрев туда, Окида заметила черный снег, но это суеверие для нее всегда оставалось пустым.

Они не засыпали долго, просто лежали, слушая дыхание друг друга. Иногда Юшидзу говорил – о родителях, о сестре и брате, об общем детстве, о своих первых годах на Правом берегу. В основном он смеялся. Словно хотел спрятаться и в этом смехе. И Окида смеялась тоже, и отвечала, ведь у нее были свои истории. О том, каково иметь близнеца, и бегать к океану слушать песни шторма, и плести циновки из морского тростника, и бояться грозы.

…Ночью ей снова снился кровавый закат и тот, кто стоял к нему спиной, смотрел на нее. Ждал. Она сорвалась с места, она побежала, она успела – приблизиться и взглянуть в глаза. Юшидзу Ямадзаки – он, больше не тайи – улыбнулся и, как она наяву, коснулся ее лица ладонями, губами – губ.

— Мы тебя ждали.

Корни и ветви вырвались из земли, с силой оплели их обоих, вгрызлись в сердца и утянули вниз.

Любезная моя, Сияющая и Цветущая сестра.

Редко я пишу тебе, но надеюсь, ты не забыла мой почерк! Редко… оба мы знаем почему. И если хочешь знать, то я грущу об этом, грущу больше с каждым годом. Может, старею? А может, дело не совсем в том; может, это просто тоска и легкая зависть: Никисиру и ты уже оба с семьями, только я одинок. Что? Удивишься, что меня подобное волнует? Помнится, раньше ты посмеялась: «Юши, сердце у тебя не человека, а ветра, крепкого и вольного!» Сколько мне было, двадцать? Не поспоришь, да, таким я и был… тогда многое было иначе.

Я пишу по печальным причинам; знаю, ты будешь огорчена, но не поделать ничего. Если мы, наконец, не обсудим это, боюсь, последствия будут ужасны. Я и так оттягивал сколько мог, оттягивал, пока Никисиру не встряхнул меня и не сказал: «Хватит». Я благодарен ему, а ведь всей серьезности наших неприятностей он даже не понимает, вернее, видит одну сторону – мое шатающееся, как зубы у старого тигра, здоровье. Я смотрю дальше, мне очень нужно поговорить с тобой – в очередной раз, но уже без уступок, отсрочек и грустных шуток, которыми мы отделывались в прошлые разы.

Пожалуйста, послушай, любимая Сати. Я, кажется, умираю. Эти деревья… они пьют мою кровь. Никак не успокоятся с той плачевной ночи, о которой наверняка рассказал тебе Акио. А может, что-то было не так и раньше, но мы не замечали.