Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 133 – Екатерина Звонцова

— Он, похоже, начинает тебе нравиться, – не сдержался Мэзеки и поскорее увернулся: его чуть не стукнули по макушке кулаком.

— Не выдумывай! – рыкнул Харада и тут же, отстранившись, принялся нервно расчесывать пальцами влажные волосы: явно пытался занавесить свое лицо. Покраснел? – Вовсе нет, просто… просто не должны мы превращаться в ватагу калек!

Мэзеки засмеялся, пошарил в узле, нашел там еще «носок» и, свернув, переложил на него голову Кацуо. Очнется – залезет сам.

— Я никому не скажу, клянусь. А теперь я правда посплю, если ты в силах мне уступить.

Харада кивнул, продолжая, впрочем, глядеть так угрожающе, что иной человек спать бы при нем побоялся. Но Мэзеки устал, да и не сомневался, что даже больным сможет что-то сделать, если эти руки вдруг сомкнутся, например, на его глотке. Поэтому, когда Харада дополнительно погрозил ему кулаком, Мэзеки сделал единственно возможное в ответ – высунул на миг язык, да и скрылся в «носке» по самую макушку. Как же хорошо. Наконец можно… стать собой.

— Эй, малек. – Харада помедлил, но все-таки спросил: – А мазь?

Мэзеки лишь безнадежно закашлялся. Забыл… Рука терпеливо просунулась в его убежище, протянула открытую банку.

— Растереть? Если вылезешь?..

— Не надо, – вздохнул он, а внутренне сжался. Только бы Харада не…

— Совсем замерз, бедняга? – прозвучало сочувственно.

— Угу, – только и буркнул он, уже радуясь тому, что «носок» рассчитан на взрослого мужчину, и трясущимися пальцами зачерпывая мазь. Вонь звериных жиров – акульего, барсучьего, козьего, все вместе, – и кислый душок змеиного яда – заполнили пространство.

— Ладно… копошись.

Харада затих. Скорее всего, сел в какую-нибудь максимально неудобную, не располагающую ко сну «дозорную» позу и стал пристально смотреть на подозрительную вишню.

Мэзеки втер мазь в грудь, в горло, в лопатки и, наконец, в лоб и переносицу. Защипало глаза, глотку перехватило, а от жары и вони подкралась тошнота. Но лучше так.

По крайней мере, пока еще возможно.

Мэзеки уснул. Ему снилась Окида, лежащая в снегу и окруженная желтыми цветами. Лицо ее, все, кроме алых губ и острого подбородка, скрывала каменная маска с нежным золотисто-багряным узором вокруг глазниц.

Мэзеки потянулся, снял эту маску – и увидел мертвое лицо своей сестры.

Пробуждение было одним из самых омерзительных за последние недели – голову, стоило просто поднять веки, прострелило болью. Кацуо скривился, все так же не шевелясь: давно привык просыпаться так, без единого, даже бездумного движения. Учитель звал эту технику тонши-до, бдением камня. Прислушайся. Принюхайся. Осознай, на чем лежишь. Осмотрись, насколько можешь. Нет, головой не крути, замри. Проверь, с тобой ли твои люди, нет ли чужих. Прислушайся еще раз – к спине. Не ощущает ли она взгляда?

Ночь сгустилась, стала ледяной. Кацуо лежал на плаще, в него же завернутый, и, кажется, со спальником под головой. Трещал костер. Плескалась вода. Тихо шелестел ветер, скрипели ветки. За спиной спал Мэзеки – судя по хрипловатому дыханию, приглушаемому тканью.

Харада лежал напротив, лицом к лицу, в странной неестественной позе.

Впрочем, нет. Не странной.

Он ничего не подстелил – видно, надеясь, что так не уснет. Свернулся, обняв поджатые почти к подбородку колени. Как и все они, там, защищал самое уязвимое, мягкое – живот, горло. От чего-то, что вспарывает плоть одним движением. Очень медленно, поверх его растрепанной головы, Кацуо посмотрел на Первое Дерево. Оно стояло черное, хмурое, купало ветки в воде. Вспомнилось, как его же корни обвили колени Кацуо под землей – пытались поломать ноги, но не могли, едва двигались в промерзшей почве и все равно причиняли дикую боль. На фоне нее – боль, с которой господин зверюга драл ему волосы, пытаясь освободить глотку от другого корня и удержать на поверхности, скорее держала в сознании.