Книга Война на Дунае, страница 87 – Андрей Булычев

Месяц май пришёл в Валахию с грозами и проливными дождями. Большая вода на Дунае в половодье несла по реке крупный мусор, брёвна и деревья, закрыв на время плаванье по ней любых судов. На правом, турецком берегу остались две разведывательные группы егерей. На все увещевания Алексея Кунгурцев твёрдо отвечал отказом.

— Нет, нет и ещё раз нет, даже не проси меня, Лёшка! – качал он головой. – И так была большая вода, а после этих ливней вона чего вообще на реке творится! Вчера казаки вдоль нашего берега на кончебасе вверх пошли, думали аккуратно до Галаца догрести. Куда там! Через две мили бревно борт пробило. Двое утопли! А шли-то в пяти саженях всего от берега. Каза-аки! – поднял он указательный палец вверх. – Которые всю жизнь свою на чайках по Днепру да по морю ходили. Не чета вам, зелёным ящерицам. Вы бы там точно все потопли. Не боись, Алексей, отсидятся твои в плавнях, чуть успокоится Дунай – сразу же их заберём.

Вечером Алексея навестил Толстой.

— Чего такой хмурый? – с порога полюбопытствовал он. – Не вернулся ещё Воронцов? Нет никаких вестей с того берега?

— Ещё ты потереби меня с этим! Нет, не вернулся! – буркнул Егоров.

— А кто ещё теребит-то? – пристально посмотрел на него Митя. – Кому это до твоих людей на том берегу дело есть?

— Ты прям как Баранов Сергей Николаевич, – хмыкнул Лёшка, – такой же вот взгляд колкий, как у него, только что и у тебя был. Случаем не в его отделение по особым поручениям определили?

— Нет, чуть-чуть не угадал, – хмыкнул Толстой, – но рядом, Лёшка, очень рядом. Ты квартирмейстерское начальство чаем поить совсем, что ли, не собираешься? Ну и не услышишь, значит, от меня всех последних новостей. К твоему другу Голицыну лучше пойду. Дед любит свежие сплетни из столицы послушать, а у меня они такие нынче! – и он закатил к потолку шатра глаза.

— Ого, однако, – покачал головой Алексей. – А я смотрю, у тебя зенки прямо какие-то приошалелые. Думал, может, хмельным где разжился и бахнул от души. Вам-то там, в верхних штабах, с большого устатку такое, небось, вполне себе даже позволительно днём.

— Не ёрничай, Егоров, трезвый я, – хмыкнул Толстой. – А это вот к чаю, – и выложил на стол кулёк. – Пряники, печатные, Тульские. Сегодня из столицы почта пришла. Там, по большому секрету я тебе скажу, фельдъегеря кое-чего прихватывают в дорогу, ну и, разумеется, с хорошей наценкой знающему человеку потом отпускают. Так что ты держись за меня, Лёшка, сытнее сам будешь!

— Гляди-ка ты, какое знакомство у меня удачное, – проворчал тот и откинул полог шатра. – Никита! Никита! – крикнул Егоров, и послышался топот сапог. – Никит, чайку сообрази мне в шатёр на двоих. И посмотри там, может, мёд, варенье, ещё чего-нибудь эдакого у нас осталось?

— Сию минуту, вашвысокоблагородие, – откликнулся вестовой, – там как раз кипяток у Ильюхи на костре доходит. Прошу прощения, чай вот только травяной, своего, степного сбора.

— Тащи, – махнул рукой полковник и зашёл обратно в шатёр. – Так что ты там про квартирмейстерское начальство, Митька, чирикал? С адъютантов барона тебя вроде как с концами турнули, или ты всё-таки того молоденького поручика сумел подсидеть?

— Во-первых, Егоров, никто меня и ниоткуда не турнул, а направил, в первую линию, дабы я подвиги за отечество совершил, – важно заявил Толстой. – И потому ещё, кстати, что перерос я давно это секретарское, адъютантское место. Как-никак премьер-майор уже, а не какой-то там зелёный поручик, – и он важно погладил золотой ободок своего нагрудного горжета. – А будешь мне хамить, так я к тебе с проверкой в полк заявлюсь.