Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 84 – Елена Львова

— Ваню не видели?

— Нет, Наталья Петровна, не видели.

— А вы?

— Тоже нет.

Спокойно. Держи себя в руках. Он просто играет.

Я иду к гаражам, к складам, в столовую. Заглядываю под лестницы, в подсобки, в каждый угол, где может поместиться ребенок. Нигде.

Сердце начинает биться быстрее, но я еще держусь. Я приказываю себе не паниковать.

Потом проходит полчаса. Сорок минут.

Я уже не хожу, бегаю. Срываю голос:

— Ваня! Ваня, где ты?!

Тишина.

Люди собираются. Кто-то еще ищет, кто-то просто стоит и смотрит, не зная, чем помочь. А я мечусь между ними, и внутри меня что-то рушится. Стена за стеной. Бетонные блоки, которыми я отгораживалась от всего мира, от всех чувств, от любой боли — падают один за другим.

Я теряю контроль.

Впервые за долгие годы.

— Наталья Петровна, может, в тундру ушел? — голос Семена доносится откуда-то издалека, будто через вату.

Я мотаю головой. Не могу ответить, горло сжато спазмом. В тундру. В минус тридцать. В белое безмолвие, где ребенок не продержится и часа.

Только не это. Только не это.

Но зачем?

Я не знаю, откуда он взялся. Не знаю, почему он не в самолете. Но он здесь. Стоит и смотрит на меня спокойно, собранно, без тени той паники, которая раздирает меня изнутри. Совсем не так, как я.

— Что случилось? — спрашивает он, подходя ближе. Голос ровный, деловой, без лишних эмоций.

— Ваня пропал, — выдыхаю я, и голос срывается на хрип. — Никто не видел. Уже час. Я обыскалась. Все обошла. Всех спросила. Его нет нигде.

Он не задает лишних вопросов. Не говорит «как ты могла упустить ребенка», не произносит пустых слов вроде «все будет хорошо». Он просто смотрит, слушает, переваривает.

— Где он мог быть? — спрашивает коротко. — Что он говорил перед этим?

Я вспоминаю. С усилием, через пелену ужаса, который застилает глаза, сдавливает горло, мешает дышать.

— Он хотел к тебе. — Смотрю на него, и вдруг холодный спазм сковывает позвоночник. Я понимаю. Я все понимаю. — Он говорил, что знает дорогу. Что запомнил, как мы ездили. Спрашивал, можно ли пойти попрощаться. А я... я сказала нет.

Марк кивает. Лицо сосредоточенное, жесткое, почти чужое. Таким я его еще не видела — собранным до предела, как пружина перед выстрелом.

— Я еду к дому Романа. — Он уже разворачивается, идет к машине. — Оставайся здесь. Собери людей, прочешите базу еще раз. Может, он не уходил.

— Я с тобой! — бросаюсь за ним, хватаю за рукав.

Он останавливается. Резко разворачивается, берет меня крепко за плечи, почти больно, так что пальцы впиваются в ткань куртки. Смотрит прямо в глаза. Взгляд жесткий, но в нем нет злости. В нем что-то другое. То, от чего вдруг становится чуть легче дышать.

— Ты нужна здесь, — говорит он четко, по слогам. — Люди должны видеть, что кто-то командует. Иначе начнется хаос. Я справлюсь.

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что слушаюсь. Просто слушаюсь, без споров, без сопротивления, без привычного «я сама». Потому что он говорит это так, что не подчиниться невозможно. Потому что в его голосе сила, которой я сейчас не могу найти в себе.

— Найди его, — шепчу я.

Он кивает. Коротко. Один раз. И уходит.

Я смотрю ему вслед. На его широкую спину, на то, как он садится в машину, как заводит двигатель, как вылетает со двора, взметая снежную пыль.

А я остаюсь. И командую. Как он сказал.