Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 30 – Елена Львова

Я глушу двигатель, чтобы не тратить топливо. В наступившей тишине вой пурги кажется оглушительным. Темнота сгущается.

Наталья, главное, без паники. Паника в таких ситуациях — смерть.

Я открываю дверь. Ветер с силой врывается внутрь, забивая лицо и глаза ледяными иглами. Иду к багажнику. Там, под запаской, лежит старая, но крепкая армейская лопата. Я беру ее в руки. Ледяной металл, даже через перчатки жжет кожу.

Ну что ж. Значит, будем копать. Просто нужно откопать.

Дверь за Натальей закрывается, и в кабинете становится тихо. Слышно только легкое сопение мальчишки, который смотрит на меня огромными синими глазами, как будто я экспонат в музее.

Меня практически назначили нянькой для ребенка. Я даже в страшном сне себе такого не мог представить. Что мне с ним делать два часа? Всего два часа. Какой-нибудь созвон, пара писем, и время пролетает, как один миг. Но ребенок не созвон. Он живой, он смотрит, он требует внимания.

— Дядя Марк, — говорит Ваня, не отводя взгляда. — А вы правда из Москвы?

— Да, — киваю я, стараясь сделать лицо дружелюбным. — Правда.

— А в Москве есть олени?

Вопрос ставит в тупик. Я представляю себе оленя на Тверской в час пик.

— Нет, Ваня, в Москве олени… только в зоопарке. Или на картинках.

— Жалко, — вздыхает он искренне. — Они красивые.

Он подходит к рюкзаку, достает свой блокнот и цветные карандаши. Садится на пол, скрестив ноги по-турецки, и начинает что-то выводить. Я пытаюсь вернуться к графикам, но взгляд упрямо скользит к его склоненной голове. Через пару минут он поднимает блокнот.

— Смотрите!

На листе кривоватый, но узнаваемый контур оленя с огромными рогами. И рядом квадратный человечек в очках.

— Это кто? — спрашиваю я, хотя догадываюсь.

— Это вы! Вы москвич. У вас очки.

У меня нет очков, но, видимо, в его мире все москвичи в очках. Я улыбаюсь искренне впервые за день.

— Отлично нарисовал.

Он светится от похвалы. Потом, не глядя на меня, спрашивает:

— А папа у вас есть?

Вопрос простой, но он повисает в воздухе. У меня есть отец. Он строгий, далекий и вечно недовольный. Мы не разговариваем годами, и я научился не думать об этом.

— Есть, — говорю я. — Но он далеко.

— Мой папа тоже далеко, — сообщает Ваня, концентрируясь на раскрашивании оленьих копыт. — Он на облаке.

Я замираю. «На облаке» — детская метафора, но от нее по коже пробегает холодок.

— На облаке? — осторожно переспрашиваю я.

— Угу. Мама говорит, что он теперь всегда с нами. Смотрит с самого красивого облака и оберегает. Иногда я с ним разговариваю, когда мамы нет дома.

Все внутри переворачивается. Я вдруг ясно вижу: я был неправ. И это неприятнее любого мороза.

Мне стыдно, физически стыдно.

— Твой папа, наверное, очень хороший был, — тихо говорю я.

— Самый лучший, — уверенно кивает Ваня. Потом его внимание переключается на мой телефон, лежащий на столе. — Ой, а что это у вас? Можно посмотреть?

Он подходит, и я вижу в его глазах не просто детское любопытство, а настоящий, жадный интерес. Я показываю. Ваня с легкостью управляется с интерфейсом, который многим взрослым не под силу. Его вопросы точные, по делу: «А это что за программа?», «А как тут видео снимать?», «А вы по нему карту можете посмотреть?». Мальчишка очень смышленый. И ему голодно до знаний, до технологий, до другого мира. Он такой же, каким был я в его возрасте.