Книга После развода. Дочки-витаминки от бывшего мужа, страница 97 – Ольга Тимофеева, Яна Мосар

— А где он сейчас?

— Он… ушел на небо.

— А зачем?

— Так получилось.

Я плохо его уже помню, мелкий был совсем. Поэтому так болезненно сейчас то, что мои дети без отца. Кто знает, сколько еще мне осталось.

Кладу руку на подлокотник.

А я потерял столько лет, даже не понимаю ради чего. А сейчас понимаю, что снова маме даю шанс. С натяжкой, но даю. Но это уже наверное последний. Если я только намек увижу на то, что она хочет чтобы мы все меньше общались, или Вите что-то скажет, мы перестанем с ней общаться. Теперь уже возможно навсегда.

— Не грусти, — протягивает руку Вита и кладет на мою.

— У тебя рука горячая, — констатирует она. — Значит, ты добрый.

— Это откуда такая информация?

— Ну, Снежная Королева холодная и злая, значит тот, кто теплый, добрый.

— Мне, конечно, приятно, Вит, но не все теплые люди добрые, будь аккуратна с этим.

— А я не про всех, я про тебя.

Едем так дальше, она рассматривает здания в окно, а маленькая ладошка, так и лежит на моей. Я даже пошевелиться боюсь, чтобы не спугнуть это чувство.

Кардиология встречает нас тем же запахом антисептика и тишиной. Надеваем бахилы и накидываем халаты.

Если мне все только-только налазит, то Вите наоборот, накидка тянется по земле шлейфом, ноги утопают в бахилах.

Подходим к палате. Я стучу, приоткрываю дверь.

— Можно?

— Давид, — мама делает глубокий вдох, поднимается, даже одышка начинается.

Потом переводит взгляд на Виту и вообще плакать начинает.

— Вы одни?

— Сегодня да, так спокойней тебе будет.

— Давид, — тянет ко мне руку, и я подхожу, чтобы обнять. — Давид, прости, — теплые слезы на коже.

— Мам, все хорошо. Мы тут тебе кое-что привезли. Потом посмотришь, — ставлю на пол.

— Здравствуйте, — вмешивается Вита, — мы привезли не кое-что, а все нужное. Надо показать.

— Ладно, давай, показывай бабушке.

Витка деловым шагом подходит к кровати, ставит пакет на тумбочку.

— Вот тапочки, чтобы ногам было тепло.

— Спасибо, моя хорошая.

— Крем для рук, чтобы не сушило, и бальзам для губ. Вода большая, салфетки, блокнот, ручка.

В голосе ни грамма сюсюканья — чистый отчет.

— Девочка ты моя… — голос у Ирины Марковны срывается. — Все предусмотрела.

— Еще хотела чокопай, — продолжает Вита, — но мама сказала, что сначала надо у врача спросить. Так что чокопай будет после разрешения.

— Правильно мама сказала, — кивает.

Вита вскрывает салфетки и достает одну бабушке.

— Вы не плачьте, — слегка морщит нос. — Уколы делают, но надо потерпеть немножечко.

Я стою чуть в стороне, смотрю на них двоих и понимаю, что это лучший "посредник", который мог у меня быть.

— Мам, как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — шепчет. — Гораздо лучше. Особенно сейчас.

Вита смотрит на капельницу, на провода, на мониторы, рассматривает все.

К нам заглядывает врач.

— Добрый вечер. слишком много посетителей.

— Здравствуйте, — здороваюсь, — мы уже уходим.

— Это мой сын, доктор.

— Сын? Тогда, может быть, вы повлияете на мать? Она отказывается от операции, а без нее… ну тут медицина бессильна.

— Мам?

— Ну сейчас-то я живу, а вдруг после операции и не проснусь уже?

— Мам, ты опять юлишь?

— Нет, сынок…

— Тогда подписывай согласие на операцию. И скорее выписывайся.

— Дядя доктор, а бабушка будет жить после операции? Вы же почините ей сердечко?

Он так вздыхает тяжело, мы, взрослые, понимаем все.