Книга После развода. Дочки-витаминки от бывшего мужа, страница 92 – Ольга Тимофеева, Яна Мосар

— А ты что с нами жить будешь?

— Да.

— А спать где?

— С мамой.

— А мы?

— У вас же свои кровати есть?

Подслушиваю разговор.

— Вита, слушай у меня к тебе есть дело… — понижает голос.

— А что у вас там за секреты?

— Иди, вторую намывай. У нас тут важное совещание.

Вита довольно поджимает губы, а Давид закрывает передо мной дверь. Ладно, пусть налаживают контакт.

В доме сенсация. Мама спит не одна. Девчонки-то и дело по очереди бегают и ищут разные способы, чтобы посмотреть, ушел или нет. А мы просто лежим рядом в обнимку, одевшись и естественно ни о каком продолжении вчерашней ночи речи не может быть. Они же все услышат и прибегут. Хоть ты, правда, к нему ходи.

Утром все сказывается, мы опаздываем. Бегаем. Завтраки, прически, зубы. Давид отвозит их в сад, сам. Пока я собираюсь и завтракаю. Зато когда возвращается, задергивает шторы и у нас наконец наступает "ночь".

Хорошо, что кафе уже вошло в ритм и работает без нас, потому что мы опаздываем туда на полчаса. И мне кажется у меня на лбу написано, чем мы с ним занимались и почему опоздали.

Но упорно делаю вид, что ни-ни.

Я на кухню. Проверяю, что все готово, Давид отъезжает куда-то по делам.

А нас опять навещает Лиля. Не прошло и полгода. На этот раз появляется на пороге без своих обычных фанфар — бледная, уставшая.

— Таисия, — голос сиплый. — Можно тебя?

Снимаю с плиты сотейник с соусом и выхожу за ней из кухни.

— У мамы Давида… сердечный приступ был вчера. Это правда.

— Быстро вы новенький план разработали.

— Она в кардиологии лежит.

— Теперь там, да?

— Это правда.

— Как и кресло инвалидное, операция…

— Да, я знала про кресло, но сейчас… это правда.

— Лиль, ты прекрасно знаешь: мы уже приходили на ее спектакли с билетами в первый ряд. Я не верю. И Давид тоже не поверит.

— Ей реально плохо! Ее на скорой вчера увезли.

— Лучше бы она эти деньги на витамины себе пустила, чем опять оплачивать спектакли. Все, скажи ей, что зрителей больше нет. Они не пойдут на ее спектакль. Актриса она хорошая, но приелось.

Лиля лезет в сумочку и достает ручку и записную книжку.

— Я оставлю название больницы, отделение, этаж и палату. Дальше все будет на вашей совести, — чиркает, выдергивает лист и отдает мне.

— И Давиду передай, я понимаю, что это его право, не верить, но я с себя всю ответственность снимаю.

— Пока, — заканчиваю на этом разговор.

— И Тая… а Женя? У вас с ним… что-то есть? Или уже нет?

Да ладно. Ну пусть попробуют. Им правда тут ничего не светит.

— Ничего нет.

— Ты с Давидом, да?

— Да, видимо, ты вчера эту новость и сообщила Марковне, что у нее аж сердце прихватило.

— Если бы я знала, что так будет, то не рассказывала бы ей, — грустно мне кивает и уходит.

Как будто это все правда.

Как же я устала от этого.

Почему как только у нас что-то начинает получаться, она лезет и хочет все испортить?

Не знаю, зачем. Не знаю, правильно ли. Не знаю, как вообще на это повелась.

Но я в кардиологии.

В коридоре пахнет антисептиком и тишина. Только шаги медсестер в мягких кроссовках и редкое "пиип" монитора за приоткрытой дверью. Я останавливаюсь у поста.

— К Ирине Марковне Реутовой.

Медсестра кивает на крайний бокс.

Дверь скользит, я вхожу. Полумрак, жалюзи наполовину закрыты. Ирина Марковна лежит, приподнятая на подушках. Лицо бледное, губы пересохшие, на пальце прищепка пульсоксиметра мигает красным огоньком. На тумбочке — стакан воды, нераспечатанная упаковка влажных салфеток и телефон с черным экраном.