Книга В тисках чужого выбора, страница 58 – Светослава Левкой

— Отец не позволит, — говорит Никита, и в голосе слышится усталая обречённость человека, слишком много лет проживший под этой властью.

— Отец уже ничего не может тебе позволить или не позволить, если ты сам решишь иначе, — отвечает Марина Аркадьевна твёрдо. — Пора наконец начать вести себя как взрослый мужчина, а не как испуганный мальчик, боящийся разочаровать отца.

— Где именно она остановилась? — спрашивает он наконец. — В каком отеле?

Марина Аркадьевна улыбается — устало, но с явным облегчением, — и называет адрес, тот самый парижский отель с видом на Сену, который она так любит.

— И Никита, — добавляет она, когда он уже поднимается, готовый бежать за билетами, — что бы ты ни решил там сделать, сделай это ради неё, а не ради того, чтобы просто не остаться одному. Она заслуживает мужчину, который выбирает её саму, а не только боится потерять привычное.

Он кивает, хотя не до конца уверен, что понимает разницу между этими двумя вещами прямо сейчас, — но обещает себе разобраться в этой разнице к тому моменту, когда самолёт приземлится в Париже.

Поднимаясь к себе за паспортом, он уже знает, что после покупки билета должен будет сделать то, что откладывал слишком долго, из страха, из привычки, из всей той двадцатипятилетней покорности, которую пора наконец разорвать.

Отец в кабинете, как всегда по вечерам, — разбирает документы за столом, не поднимая головы, когда Никита входит без стука, что само по себе уже нарушение многолетнего негласного правила этого дома.

— Мне нужно с тобой поговорить, — говорит Никита, и голос звучит увереннее, чем он ожидал от самого себя.

Аркадий Львович откладывает ручку, окидывает сына быстрым, оценивающим взглядом — тем самым, каким смотрел на него всю жизнь, будто оценивая актив, а не человека.

— Судя по твоему виду, разговор не займёт много времени, — произносит он ровно. — Ты куда-то собрался.

— В Париж. К Вере.

— Твоя жена решила прокатиться по магазинам, а ты уже собираешь чемодан? — в голосе отца сквозит лёгкое, почти незаметное презрение. — Немного театрально, тебе не кажется?

— Она уехала, потому что я довёл её до нервного срыва, — говорит Никита, чувствуя, как внутри поднимается уже привычная дрожь, но на этот раз не позволяя ей взять верх над голосом. — Потому что я слишком долго вёл себя точно так же, как ты всю мою жизнь. И я лечу туда не за покупками. Я лечу, чтобы попытаться исправить то, что ещё можно исправить.

Отец молчит несколько секунд, изучая его с новым, будто впервые появившимся интересом.

— Похвальный порыв, — произносит он наконец. — Но я не понимаю, зачем ты рассказываешь мне об этом, а не просто едешь.

— Потому что я отказываюсь от наследства.

Слова звучат так, будто сама тишина комнаты на секунду застывает, осмысливая услышанное. Никита никогда прежде не видел на лице отца настоящего, неподдельного удивления — обычно этот человек контролировал каждую эмоцию с профессиональной точностью, — но сейчас что-то в его выражении дрогнуло, пусть на долю секунды.

— Ты понимаешь, от чего отказываешься? — голос отца остаётся ровным, но в нём появляется новая, незнакомая нотка. — Компания. Моё имя. Тридцать лет работы, которые должны были стать твоими.

— Я понимаю прекрасно, — отвечает Никита. — И я готов к этому. Потому что пока это условие существует между нами, часть меня всегда будет знать: я выбрал Веру не сам, а потому что мне не оставили другого варианта. Я хочу, чтобы она — и я сам — знали наверняка: я с ней, потому что хочу быть с ней. Не потому что боюсь тебя потерять.