Книга В тисках чужого выбора, страница 36 – Светослава Левкой

Никита молчал, отказываясь поверить в услышанное. Где-то в глубине сознания зрела мысль, от которой становилось ещё более горько: отец, кажется, искренне верил, что делает правильную вещь — исполняет долг чести перед умирающим другом, спасает беззащитную девушку от одиночества, устраивает будущее сына наилучшим доступным способом. Он не видел в этом жестокости. Он видел эффективное решение сразу нескольких проблем одним точным ходом.

— И ещё одно, — добавил отец, будто спохватившись, хотя Никита уже понимал: это не было забывчивостью, это было главным условием, приберегаемым напоследок. — Она никогда не должна узнать истинную причину этого брака. Ни про наследство, ни про мой разговор с Матвеем, ни про то, что тебя вынудили. Для неё это должен быть настоящий брак — не сделка, не жертва, не одолжение умирающему другу. Она и так теряет отца. Пусть хотя бы не теряет иллюзию, что кто-то выбрал её саму, а не решение проблемы. Она должна почувствовать твой интерес и желание создать с ней семью.

— А если она однажды засомневается и спросит прямо? — уточнил Никита с горечью.

— Тогда ты солжёшь достаточно убедительно, — отец произнёс это с той же ровной интонацией, с какой отдавал распоряжения о квартальных показателях. — У тебя есть этот талант, Никита. Ты всю жизнь учился держать лицо. Считай это последним и самым важным экзаменом.

— Мне нужно подумать, — выдавил наконец Никита.

— Думай, — кивнул отец. — Но недолго. Матвею осталось не так много времени, а он очень хочет увидеть дочь на свадьбе — своими глазами, а не с больничной койки, куда его вот-вот переведут окончательно. Свадьба должна состояться в течение месяца.

Никита вышел из кабинета в оцепенении, спустился к машине, долго сидел за рулём, не заводя мотор, — но на этот раз не сумел отсрочить неизбежное дольше часа. Поехал к Кристине уже затемно, за полночь, понимая: откладывать дальше — попросту трусость.

Она открыла дверь сонная, в его старой футболке, которую он когда-то оставил у неё и так и не забрал, — и улыбка на её лице тут же погасла, стоило ей увидеть его лицо.

— Что случилось?

Он не смог ответить сразу — стоял в дверях, не решаясь войти, будто боялся, что стоит переступить порог, и уже не хватит духу сказать то, зачем пришёл.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она впустила его, села на край кровати, сложив руки на коленях, — так, будто уже заранее готовилась к плохим новостям, хотя не могла даже представить, насколько плохим окажется то, что он скажет.

Он рассказал всё — про Матвея, про долг, про ультиматум, про свадьбу через месяц. Голос предательски дрожал на каждом слове, будто, произнося это вслух, он окончательно делал происходящее реальным.

Кристина молчала долго. Слишком долго. Потом произнесла тихо, почти спокойно — и от этого спокойствия было ещё страшнее:

— Значит, вот так. Три с половиной года — и вот так, за один вечер.

— Я не хочу этого, — сказал он, чувствуя, как бессмысленно звучат эти слова. — Ты же знаешь, что я не хочу.

— Но ты всё равно сделаешь это.

Он не ответил — потому что ответ был очевиден, а произнести его вслух означало бы признать то, чего он сам ещё не был готов признать до конца: что он выбирает не любовь, а послушание. Не потому что разлюбил, а потому что за двадцать пять лет так и не научился выбирать что-то другое.