Книга Урок предательства, страница 106 – Ляля Прах

Я хотела закричать – и не могла. Хотела отвернуться – и не могла. Река текла сквозь меня, и я вдруг поняла: я одна из них. Я была одной из них. Еще вчера я шла в этом потоке, с тем же лицом, с той же надеждой. С той же верой в то, что обещали с экранов и витрин: «Стань такой – и тебя полюбят. Стань такой – и ты будешь счастлива. Стань такой – и ты перестанешь быть собой, а это единственное, что мешает тебе жить».

И мы стали. И мы перестали быть собой. А обещанное так и не случилось. Нас не полюбили. Нас перестали различать. Мы стали взаимозаменяемы, как детали конструктора, как манекены, которые переставляют из витрины в витрину, меняя одежду, но не лица.

Я проснулась в холодном поту. За окном все еще была ночь – глухая, неподвижная, как вода в лагуне перед рассветом. Я села на кровати и прижала ладони к лицу. Мои скулы. Мои губы. Мой нос – не идеальный, не симметричный, бабушкин. Я дышала через эти ноздри. Я смотрела через эти глаза. Я была собой – и это было страшно. И это было единственное, что имело ценность.

Я обхватила колени руками. Белое платье висело на стуле – чужое, ненужное, как сценический костюм после премьеры, которую освистали. Завтра я выброшу его. Или сожгу. Или просто оставлю в номере – пусть горничная решит, что делать с вещью, которая никому не подошла.

Я вспомнила ее лицо. Ляля. Оригинал. Та, кого я пыталась украсть, – и не смогла. Не потому, что она была лучше. А потому, что она была собой. А я – нет.

И самое смешное в этом во всем было то, что я даже не знала, нравилась ли мне она. Я ни разу не спросила себя: а хочу ли я быть ею на самом деле? Или я просто хотела, чтобы он на меня так же смотрел? Чтобы кто-то – хоть кто-то – смотрел на меня так, как он смотрел на нее. Как на оригинал. Как на единственный экземпляр.

Я не знала, как это – быть единственным экземпляром. Меня всегда было много. Я была актрисой, которая играла актрису, которая играла женщину, которая играла чью-то тень. Я была матрешкой, в которой не оказалось последней, самой маленькой, цельной фигурки. Только пустота дерева. Только запах лака.

Я встала и подошла к окну. Лагуна была черной. Фонари дрожали на воде. Где-то далеко, на Сан-Марко, часы пробили три. Я стояла босиком на холодном полу и впервые за много лет чувствовала не чужую жизнь – свою. Не было ни сценария, ни образа, ни цели. Была только я – и эта ночь, и этот город, который не знал моего имени и не хотел знать. И от этого было страшно. И от этого было легко.

Я задумалась. Где-то сейчас другая женщина тоже смотрит в свое окно – в Милане, в Берлине, в Сеуле – и думает: «Я недостаточно хороша. Нужно исправить». И идет к хирургу. И ложится под нож. И просыпается с лицом, которое не имеет к ней никакого отношения. И это лицо через год выйдет из моды – потому что идеалы меняются, пропорции сдвигаются, тренды перетекают из сезона в сезон, как вода в каналах. И она снова пойдет исправлять. И снова. И снова. Пока от нее самой не останется ничего – только слои чужого, нанесенные на пустоту.

Как жаль, что я не могу ее спасти. Я вообще никого не могу спасти – я себя-то нашла только сегодня, в три часа ночи, и то случайно. Если это можно назвать случайностью. Если можно назвать случайностью человека, который сказал мне правду и разбил меня вдребезги – чтобы из осколков собралось что-то настоящее.