Книга Я больше не ваш тыл, генерал, страница 138 – Виолетта Весна

Моя.

Полина называла наш фонд «юридической прачечной для чужой ведомственной грязи» и каждый раз морщилась, когда я предлагала сформулировать мягче. Сомов на правах внештатного технического специалиста приходил раз в неделю проверять систему и ругался с Полиной так, будто они были женаты лет двадцать и развелись из-за неправильного резервного копирования. Таисия иногда присылала короткие сообщения: о врачах, о показаниях, о том, что Лев начал спать с выключенным светом не сразу, но хотя бы иногда.

Лев рисовал.

Сначала только машины. Потом трубы. Потом зеленую машинку, которая вывозит маленького мальчика из темной комнаты. Последний рисунок Таисия прислала мне в начале ноября. На нем было трое взрослых: мама, тетя Варя и высокий дядя в темном пальто. Над ними Лев криво написал: «Они нашли».

Я долго смотрела на этот рисунок и не знала, что делать с теплом, которое поднималось внутри.

Арсен приходил к ним каждую неделю.

Не как герой, не как спаситель, не как человек, которому теперь все должны. Просто приходил, если Таисия разрешала, если врач не возражал, если сам Лев хотел. Иногда приносил документы по пересмотру дела Даниила. Иногда наборы для рисования. Один раз принес маленькую модель пожарной машины, и Лев два часа объяснял ему, что у нее неправильно открываются двери.

Таисия потом написала мне: «Он слушал так серьезно, будто Лев докладывал о настоящей операции».

Я тогда ответила: «Он иначе не умеет».

А потом стерла.

Написала другое: «Он учится».

И это было честнее.

С Арсеном мы виделись чаще, чем я планировала, и реже, чем хотела та часть меня, которую я все еще не до конца простила.

Он больше не руководил «Контуром». Проверка продолжалась, но коррупционную схему Радана уже передали внешнему следствию, несколько старых дел вернули на пересмотр, а Арсен временно работал в комиссии по безопасности оборудования и внутренним протоколам. Формально это выглядело как понижение. По сути — как тяжелая, неприятная работа по разбору собственной прежней крепости на кирпичи.

Он не жаловался.

Не делал из этого жертву.

Просто приходил с папками, показывал документы, объяснял, где раньше закрывали глаза, где путали скорость с правотой, где подпись превращалась в ширму. Иногда мы спорили так жестко, что Полина заглядывала в кабинет и говорила:

— Если это у вас флирт, то я требую письменную инструкцию, потому что снаружи похоже на заседание дисциплинарной комиссии.

Мы не были вместе.

Не в привычном смысле.

Он не переехал ко мне, я не вернулась в нашу старую квартиру. Ту квартиру Арсен оставил за собой, но почти не жил там. Я однажды приехала забрать последние книги и увидела, что в спальне сняли стеклянную рамку с засушенным свадебным букетом. Она стояла на полу, аккуратно обернутая бумагой.

— Не выбросил? — спросила я.

Он тогда ответил:

— Нет. Просто понял, что нельзя держать на стене то, о чем мы оба так и не поговорили до конца.

Мы поговорили.

Не сразу. Не в тот день. Но поговорили — о больнице, о ребенке, которого не стало, о его молчании, о моей привычке делать вид, что я выдерживаю, о том, как легко в сильных семьях люди превращаются в два отдельно стоящих памятника.

После этого я плакала у себя дома. Не красиво, не тихо, не как взрослая женщина, которая все поняла. Просто плакала. Потом умылась, пошла в фонд и весь день писала заявление по делу Мартынова.