Книга Развод с генералом. Месяц под его командованием, страница 52 – Виолетта Весна

— Меньше, чем должен был, — сказал он наконец.

Я отвела взгляд.

— Опять правильный ответ.

— Неприятный.

— Но правильный.

— Он и мне не нравится.

Я обхватила чашку ладонями. Вода была горячей, но не обжигала.

— Ты мог сказать мне про Весту хотя бы одну фразу.

— Мог.

— Ты мог прийти домой после той ночи и сказать: «Это не измена. Я не могу объяснить, но это не измена».

— Мог.

— Ты мог не дать мне сходить с ума от догадок.

— Мог.

— И почему тогда?

Он не перебил. Не закрылся. Не спрятался за режимом.

— Потому что решил, что любое объяснение заставит тебя копать дальше. Ты бы не остановилась на одной фразе.

— Конечно, не остановилась бы.

— Я знал.

— И поэтому оставил меня с худшей версией?

— Да.

Ответ был таким тихим, что я почти не услышала.

Но услышала.

— Ты понимаешь, как это жестоко?

— Сейчас — да.

— А тогда?

— Тогда я называл это защитой.

Я закрыла глаза.

Вот она, настоящая причина.

Не отсутствие любви. Не равнодушие. Не другая женщина.

Его страшная, взрослая, уверенная в себе ошибка: он решил, что имеет право выбирать, какая правда мне доступна.

— Ты защищал не меня, — сказала я. — Ты защищал операцию.

Он не ответил сразу.

— Да.

Я открыла глаза.

— И это все?

— Нет. Я защищал Весту. Свидетеля. Людей, чьи данные могли использовать. Центр. Дело. Свою ответственность. Все, кроме того, что в тот момент рушилось дома.

Голос у него оставался ровным, но за ровностью была усталость.

— И меня, — добавила я.

— Тебя я тоже хотел защитить. Но сделал хуже.

Я смотрела на него и впервые за долгое время не видела стены.

Мирослав не просил прощения. Не давил. Не говорил, что я должна понять. Он просто сидел напротив меня в ночной кухне ведомственного дома и признавал вещи, которых я ждала годами.

Только теперь эти признания не возвращали прошлое.

Они делали его яснее.

— Ты не имеешь права думать, что если Веста не была любовницей, то развод стал ошибкой, — сказала я.

Он медленно кивнул.

— Я так не думаю.

— Правда?

— Правда.

— Тогда зачем тебе месяц?

Его взгляд стал тяжелее.

— Сначала — чтобы успеть остановить то, что началось сегодня.

— А не чтобы вернуть меня?

— И это тоже.

Честность оказалась почти грубой.

Я усмехнулась.

— Спасибо, что не соврал.

— Я больше не хочу лгать тебе даже красивой формулировкой.

В этой фразе не было украшения.

Именно поэтому она пробила защиту сильнее, чем должна была.

Я встала и подошла к окну. Двор был пустой. На первом этаже горела лампа у поста дежурного. Все тихо. Все под контролем.

Кроме меня.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала я, не оборачиваясь.

— С чем?

— С тобой таким.

Он не спросил, каким.

Хорошо.

Потому что я бы не ответила.

Старый Мирослав был мне понятнее: закрытый, жесткий, молчащий. Его можно было ненавидеть почти честно. А этот — уставший, без формы, признающий вину, помнящий мой чай — разрушал удобную конструкцию, на которой держалось мое решение.

Не само решение.

Но его простоту.

— Ничего не делай сейчас, — сказал он.

— Это тоже совет?

— Нет. Просьба. Не решай ночью то, что мы не смогли решить за три года.

Я повернулась.

— Мы?

— Я, — поправился он. — То, что я не смог решить за три года.

Я долго смотрела на него.

Потом взяла чашку.

— Спокойной ночи, Мирослав.

Он не задерживал.

Не встал на пути.

Не сказал мое имя так, будто мог остановить меня одной интонацией.