Книга Развод с генералом. Месяц под его командованием, страница 119 – Виолетта Весна

Нина впервые слабо улыбнулась.

Рената заглянула в кабинет.

— Лирика закончена. Нина, вас зовет Баринов. Таисия, вас — Гаева. Мирославу — запретили вставать, но он делает вид, что не понял.

— Он всегда так, — сказала я.

Рената посмотрела на меня.

— Твое лицо стало мягким. Мне это не нравится.

— Запиши в протокол.

— Уже мысленно.

Долгова задержали утром.

Не красиво. Не эффектно. Не с погоней по коридорам, не с признанием перед всеми. Его взяли в кабинете временного контроля, куда он пришел с очередной папкой и попытался заявить, что похищение Ордынцевой — провокация людей Нарбута, направленная на дискредитацию внутренней безопасности.

Баринов потом сказал Ренате:

— Он очень грамотно начинал. До момента, когда мы показали ему аудио и показания задержанных.

— И? — спросила она.

— Потом стал еще грамотнее. Это всегда плохой признак.

Долгов не признался.

Не сразу.

Он потребовал адвоката, отказался отвечать на часть вопросов, назвал мое показание «эмоционально окрашенным» и заявил, что Мирослав Тарновский ведет личную кампанию из-за бракоразводного процесса и желания защитить жену.

Когда Баринов пересказал это, я не удивилась.

— Он будет держать эту версию до конца, — сказала я.

Рената кивнула.

— Конечно. Обиженная жена, влюбленный генерал, мстительный свидетель, плохой подрядчик. Чем больше грязи, тем сложнее видеть схему.

— Мы увидим, — сказал Мирослав.

Он стоял у стены в коридоре старого следственного управления. Гаева разрешила ему «сидеть или стоять не дольше десяти минут». Он, разумеется, выбрал стоять.

Я посмотрела на него.

— Ты тоже часть его версии.

— Да.

— Подпись в акте П-17?

— Экспертиза уже сравнивает. Командировку подтвердили. В дату акта меня не было в Ревельске.

— Но подпись могли взять с другого документа.

— Вероятно.

— Откуда?

Он помолчал.

— Из моего дома. Или из рабочего архива Долгова. У него был доступ к согласованиям с моими подписями.

Мой дом.

Он сказал «моего», не «нашего».

Я заметила.

И почему-то это было правильно.

Старый дом уже не был нашим. Не из-за суда. Из-за того, что правда наконец показала: туда чужие люди входили задолго до меня.

— Ты не виноват в подделке, — сказала я.

Мирослав посмотрел на меня.

— Но виноват в том, что не проверил акт тогда.

— Да.

— Я это признаю.

— Не мне. Семье Ждана.

Он кивнул.

— Сначала им.

Вот за это я впервые за день не стала спорить.

Веста пришла в себя ближе к вечеру.

Гаева пустила к ней только Баринова, Ренату и меня. Мирослав остался в коридоре. Не потому, что не хотел войти. Потому что Веста сама попросила сначала говорить без него.

И он не спорил.

Веста лежала в палате старого следственного управления, куда ее перевезли под внешнюю охрану. Бледная, с повязкой у виска, но глаза ясные.

— Носитель? — спросила она сразу.

— Сохранен, — сказала Рената. — И старый, и новый. Нина нашла аудио.

Веста закрыла глаза.

— Значит, не зря.

— Не зря, — сказала я.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Вы пострадали.

— Вы тоже.

— Я привыкла.

— Это не достоинство.

Она слабо улыбнулась.

— Вы говорите как психолог.

— Сейчас как женщина, которой надоело, что все вокруг считают привычку к боли силой.

Веста молчала несколько секунд.

Потом сказала:

— Тарновский знает про подпись?

— Да.

— И?

— Не прячется.

— Хорошо.