Книга Развод с генералом. Больше не подчиняюсь, страница 42 – Виолетта Весна

— Я знаю. Просто надоело, что у женской боли всегда слишком быстрый перевод на язык диагноза.

Мира отложила лист.

— Вот это, кстати, запомни. Может пригодиться, если придется говорить публично.

Я посмотрела на нее.

— Ты думаешь, придется?

— Я думаю, что лучше быть готовой. Если человек вроде Тарханцева начал писать тебе лично, он уже просчитывает не только документы, но и фон. А фон вокруг тебя начали портить с первой ночи.

Телефон лежал между нами. С тех пор как мы вернулись из фонда, Демьян звонил дважды. Я не ответила. Потом пришло сообщение: «Мне нужно поговорить с тобой сегодня. Это касается не только фонда».

Я тоже не ответила.

Не потому, что хотела наказать.

Потому что каждое его «нужно» все еще звучало во мне старым приказом. А мне требовалось время, чтобы отличить реальную опасность от его привычки решать за всех.

Мира встала, прошла к кофемашине, потом остановилась.

— Тебе кофе нельзя.

— Я и не просила.

— Я себе. Но теперь чувствую себя почти виноватой.

— Пей. Я не собираюсь запрещать людям кофе только потому, что моя жизнь решила резко сменить жанр.

Она усмехнулась и включила кофемашину.

Я положила ладонь на живот. Жеста почти не было видно под палантином, но я сама его почувствовала. За весь день я несколько раз ловила себя на этом движении. Будто тело уже знало то, что голова еще не успела принять.

Ребенок.

Наш с Демьяном ребенок.

Сказать ему нужно было. Конечно, нужно. Но я боялась не его злости и не радости. Я боялась, что он сразу станет правильным. Слишком правильным. Соберет врачей, охрану, питание, режим, квартиру, машину, маршрут, рекомендации, а я опять окажусь в центре заботы, где у заботы будут замки на дверях.

На телефоне снова загорелся экран.

Демьян.

На этот раз не звонок. Сообщение.

«Я у здания. Не поднимусь без твоего согласия. Но ждать в машине не буду, если пойму, что тебе угрожает опасность».

Я показала Мире.

Она прочитала и задумчиво подняла брови.

— Прогресс с оговорками.

— Он все равно оставил за собой право решить, угрожает мне опасность или нет.

— Да. Но хотя бы написал это словами, а не прислал людей к двери.

Я взяла телефон и набрала:

«Поднимайся. Разговор при Мирославе».

Ответ пришел через несколько секунд.

«Хорошо».

Мира забрала со стола серую папку Эльвиры и убрала ее в сейф у стены.

— Оригиналы и копии, которые могут исчезнуть, не должны лежать на столе, когда сюда входит человек из системы, даже если этот человек твой муж и потенциальный отец твоего ребенка.

— Мира.

— Я знаю, что жестко. Но сейчас мягкость должна быть только в интонации. В действиях — порядок.

Через пять минут в приемной раздались шаги.

Демьян вошел без шинели, в темном пальто, с мокрыми от дождя волосами. Он выглядел иначе, чем утром в доме: не домашним, не растерянным, а собранным до опасной ясности. Таким он, наверное, становился перед сложными операциями, когда уже нет места лишним словам, но каждое решение может стоить слишком дорого.

Я сразу напряглась.

Он это заметил и остановился у двери, не приближаясь.

— Добрый вечер.

Мира кивнула.

— Демьян Владимирович.

— Есения.

Он произнес мое имя мягче, но мягкость не скрывала напряжения. Его взгляд быстро прошел по столу, пустому месту, где еще недавно лежали документы, по моему лицу, по палантину на плечах.