Книга Жена, которой не было в документах, страница 87 – Виолетта Весна

— Нет. Это ты хотел обнулить меня.

— А теперь ты хочешь стереть Вереснева.

Она медленно положила лист на стол.

— Вот как быстро меняется тон, когда речь заходит о твоей фамилии.

Он встал.

— Это фамилия детей.

— И моя тоже. Пока.

Но ты сам сделал так, что она перестала быть домом и стала ошейником.

— Не говори так.

— Почему? Некрасиво?

— Несправедливо.

— Несправедливо — это когда женщина боится вернуть свою фамилию, потому что дети решат, будто она от них отказывается.

Гордей замолчал.

Она попала.

Снова.

Марта.

Савелий.

Вересневы.

Ладановы.

Фамилия в их семье была не просто словом. Она была пропуском в большой дом, в школу, в семейные обеды, в портреты на стене.

И Гордей это знал.

И Таисия теперь тоже.

— Я не буду сейчас решать про фамилию, — сказала она.

— Но больше не позволю использовать ее как доказательство моей благодарности.

Он тихо спросил:

— Ты была несчастлива все эти годы?

Таисия не ожидала этого вопроса.

Он прозвучал не по плану.

Не из документа.

Не как манипуляция даже.

Слишком голо.

— Нет, — сказала она после паузы.

Гордей поднял глаза.

— Нет?

— Я была счастлива местами.

И именно поэтому так больно. Если бы все было ложью, было бы проще.

Он смотрел на нее так, будто этот ответ оказался страшнее обвинения.

— Когда? — спросил он.

— Что когда?

— Когда ты была счастлива?

Она почти разозлилась.

— Гордей…

— Пожалуйста.

Это «пожалуйста» выбило почву из-под ног.

Он редко просил.

Обычно предлагал, требовал, решал, объяснял.

Слово «пожалуйста» звучало от него как вещь, которую он достал из самого дальнего ящика.

Таисия посмотрела в окно.

— Когда Марта родилась, и ты стоял у стекла в роддоме с таким лицом, будто тебе впервые в жизни дали что-то, что нельзя купить или построить. Когда Савелий в два года заснул у тебя на груди, а ты боялся пошевелиться три часа. Когда мы первый раз зашли в этот дом, еще без мебели, и я сказала, что здесь будет длинный стол для завтраков, а ты сказал: «Лишь бы ты за ним смеялась». Когда ты привез мне чертеж старой фабрики в рамке и сказал, что это начало всего. Когда я верила, что ты помнишь.

Гордей стоял неподвижно.

Она продолжила тише:

— Я была счастлива не потому, что у меня была машина, охрана и счета.

А потому что думала, что мы правда построили жизнь. Пусть криво. Пусть трудно.

Но вместе.

Он сел снова.

Очень медленно.

— Я тоже так думал.

— Нет. Ты думал, пока тебе было выгодно думать «мы». Потом выгоднее стало «я».

Он не спорил.

Это было хуже и лучше одновременно.

— А ты? — спросила она.

— Что я?

— Когда был счастлив?

Он усмехнулся чуть заметно.

— Ты правда хочешь знать?

— Нет.

Но спросила.

Он посмотрел на стол.

На документы.

На ее руки.

— В первый год. Когда мы еще жили в той маленькой квартире с батареями, которые стучали по ночам. Я приходил злой, потому что все срывалось, денег не было, люди не брали трубки.

А ты сидела на полу с бумагами и говорила: «Ты просто неправильно объясняешь. Дай я перепишу». Я злился, потому что ты была права. Почти всегда.

Таисия почувствовала, как боль стала другой.

Глубже.

— Еще? — спросила она.

— На стройке фабрики. Когда ты стояла в каске, которая была тебе велика, и ругалась с инженером из-за арочных окон.

Он потом сказал мне, что жена у меня сумасшедшая. Я ответил, что именно поэтому объект получится.