Книга Марсельская сказка, страница 86 – Елена Букреева

— Ничего подобного!

— О, нет, Эйла, все именно так! — он рассмеялся, и меня передернуло от того, как прозвучало моё имя, сорвавшееся с его уст. — Ты вчера в баре всю свою биографию выпалила, и знаешь, что я об этом думаю? Хреновый из тебя писатель.

У меня затряслись поджилки, а в глазах потемнело от злости. Да как он смеет?!

— Неправда! — выплюнула я, топнув ногой. — На курсе меня все хвалили! Откуда тебе вообще знать о писателях, в твоей-то глуши?! Ты хоть одну книжку за всю свою жизнь прочёл?

— Ах, простите, мадемуазель, не все мы потомки каких-то там лордов!

— Знаешь, можно не быть потоком лордов, но при этом оставаться вежливым человеком, а не последним грубияном!

— Тебе это не мешает быть отчаянной стервой! И где же твои книжки? Видимо, твои лорды были слишком озабочены тем, чтобы сделать из тебя не очень хорошего писателя, наплевав на то, что из тебя получился не очень хороший человек.

В доме вмиг воцарилась ошеломлённая тишина. Это стало для меня настоящей пощечиной — хлёсткой и отрезвляющей. На секунду я даже забыла, как дышать, только уставилась на пылающего злостью Реми стеклянным взглядом, не находя в себе сил пошевелиться. От его слов разошлись старые швы, выпустив на волю гниющую рану, и та расползлась по всему телу, убивая меня, отравляя. Я прижала ладонь к груди, развернулась и, помедлив лишь на мгновение, бросилась к двери и выбежала прочь из этой чёртовой комнаты. Душа горела. Я хотела броситься в холодные воды открывшегося передо мною моря, только бы затушить этот яростный пожар внутри, только бы не сгореть дотла от этих разрушающих чувств. И всё вокруг меня пылало закатным огнём, и не было ни единого шанса от него скрыться. Я нашла самое отдалённое и уединённое место, безопасное место, скрытое от ненужных глаз, и, взобравшись на покатый валун, обхватила колени руками и горько заплакала. Море тянулось ко мне, ласково шептало слова утешения, а я рыдала, открывая ему свою душу, ничего не утаивая, ничего себе не оставляя. Морской ветер трепал мои волосы, помогая собраться с мыслями, разложить все чувства по полочкам, справиться с внутренним хаосом, и совсем нескоро, когда алое солнце почти скрылось за горизонтом, лаская моё лицо прощальными лучами, я поняла, что обида во мне не имеет к Реми никакого отношения.

И — как удивительно! — стоило мне осознать это, как кто-то остановился за мной спиной, опустив на мои плечи тёплый жакет. Я задрожала. Слёзы уже почти высохли.

Реми долго молчал, явно собираясь с мыслями.

— Никто из них не хотел, чтобы я связывала свою жизнь с литературой, — вдруг надломленным голосом произнесла я, опережая его сухие вымученные оправдания или, кто знает, может быть, обвинения. — Я должна была познавать медицину в Сент-Эндрюсе, как моя сестра Шарлотт. Но меня всегда интересовала только литература, больше скажу, я не других авторов изучать хотела, я грезила… грезила быть одним из этих авторов. Я отстояла своё мнение и уехала учиться в Кембридж. Вот только так и не написала ничего стоящего. А в остальном ты прав. Моя семья была слишком озабочена нашим положением в обществе, чтобы тратить время на такие глупости, как воспитание «хорошего человека», — я поморщилась и встала с валуна, приглаживая растрепанные кудри. — Хотя Шарлотт стала хорошим человеком. Правда. Ах, да, я опять говорю о себе, — повернувшись к нему, я заметила глубокую морщину между его бровей. Я пристально уставилась на него, сощурилась и горько пробормотала: — Вероятно, это черта всех «плохих людей».