Книга Месть и любовь травницы, страница 5 – Эмма Серсанд

— Я не колдовала. Я люб…

— Молчать.

Наказание началось.

Первый удар я не ожидала, он пришёлся по спине, и мир взорвался болью. Огнём, который разлился от лопаток до поясницы. Я вскрикнула, забилась, но верёвки держали крепко.

Второй – ниже. На третьем я перестала дышать. Четвёртый уже почти не чувствовала, потому что боль смешалась во что-то одно горячее, пульсирующее.

Я плакала и кричала, срывая голос, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью из разбитой губы.

Я не знала, сколько меня били, десять, двадцать ударов? Я перестала считать, даже кричать уже не могла, только выла.

— Ведьмовское отродье, – сказал кто-то.

— Жива ещё, ведьма, – кто-то пнул меня в бок.

Я открыла глаза, видела только ноги. Сапоги, грубые башмаки, босые ступни.

— Может, хватит? – спросил молодой голос

— Нет, – ответил главный. – За соблазнение господина положено клеймо на лицо.

Меня схватили за волосы, прижали лицом к дереву, и кто-то сел мне на спину, придавив.

— Не дёргайся, – сказал палач. – И так больно будет.

Я лежала и смотрела в одну точку, в грязный булыжник перед глазами, на булыжнике рос серый мох. Сколько смертей он видел в своей жизни?

Когда калёное железо прикоснулось ко мне, я почувствовала запах своей кожи прежде, чем почувствовала боль.

Сладкий, удушливый, а потом в щеку вонзился огонь и мир исчез, наступила желанная темнота.

Я очнулась, когда меня везли в телеге. Голую. Изуродованную. Я лежала на досках, чувствуя только боль и в теле, и в душе. Боль от ран и предательства того, кого так слепо любила.

— Куда меня? – попыталась произнести я, вышел только хрип, но палач на облучке хоть и не обернулся, понял.

— Сегодня базарный день, велели всех желающих порадовать.

Площадь была полна народу.

Меня вывалили из телеги, как мешок. Я попыталась встать на колени, но руки не держали, кажется, я сломала запястья еще там, во дворе, когда билась от боли, привязанная к колодке.

Теперь я лежала в пыли, голая и страшная, с клеймом на лице, слушая, как люди смеются.

— Глянь, какая красавица!

— Ишь, господина приворожила! Теперь никого не приворожит.

Меня подняли за волосы. Кто-то плюнул в лицо, кто-то бросил гнилое яблоко и оно попало в грудь, а я заскулила.

Палач накинул на мою шею петлю.

— Ты обвиняешься в колдовстве и прелюбодеянии, – громко прочитал глашатай. – Приговариваешься к смерти через повешение. Да примет небо твою никчёмную душу.

Палач дёрнул верёвку и я полетела вниз. Не было ни страшно, ни больно.

Только злые, насмехающиеся над моим позором люди вокруг и отвратительный запах, мой собственный, запах горелой плоти, крови, страха.

Мысли стали медленными, как капли дёгтя в холодной воде. Я вспомнила приемного отца, как он учил меня отличать полынь от пижмы. Трава-чернобыльник горькая, а пижма пахнет камфорой и мышами.

«Запомни, дочка, – говорил он, – горькое лечит, а сладкое убивает».

Я не послушала.

Я выбрала сладкое. Жасмин. Ложь. Цзинью.

И вот теперь верёвка на шее, и я умираю, а он, наверное, уже пьёт утренний чай со своей женой и говорит, как хорошо, что эта навязчивая девка больше не пристаёт.

А потом не стало ничего. Но моя душа не ушла сразу, я видела, как ветер раскачивал моё тело над площадью, слышала смех, который стихал где-то далеко.

А потом пришел господин Пэй посмотреть на мое распростёртое у виселицы тело.