Книга Царь Скорбь, страница 144 – Джо Хилл

Поминальную службу назначили на пятницу, в церкви колледжа Рэкхема: груды тепличных орхидей перед алтарем, свинги времен Второй мировой в исполнении рэкхемского джаз-оркестра, а после – прием в Терновниках. Со стороны казалось, будто прием устраивают Донна с Гвен. Колин роли хозяина не выдержал: не по силам ему оказалось улыбаться, пожимать руки, хихикать над анекдотами о преподавательской карьере Луэллина, о его сексуальных похождениях, о трудах по психологии, а главное, о тысячах мелких проявлений щедрости и доброты.

— Пока он умирал в муках, никто из них даже проведать его не заглянул, – подрагивающим от отвращения голосом шепнул Колин Гвен. – Никто. Как будто СПИД можно подхватить, просто взглянув на него, просто посидев рядом, пока он пересматривает «Шерлока Холмса». Не дай бог мне когда-нибудь заболеть, ослабнуть или состариться! Не дай бог таким же образом убедиться, что вправду любят меня считаные единицы!

Донна, приобняв Колина, прижалась лбом к его лбу.

— К херам их всех, к херам всех до единого, – сказала она. – Иди уж, мы тут сами управимся.

Угостившись четырьмя таблетками экседрина из пластмассового кубика на столе Луэллина, Колин ушел с приема, вывел из каретного сарая вишневый «кадди», миновал вереницу машин, выстроившихся в ряд на подъездной дорожке длиной в милю, и после почти неделю не показывался никому на глаза.

Гвен исполняла роль хозяйки, пока скорбящие не разошлись, затем еще час помогала матери прибираться и добралась до своей «Хонды» только к пяти часам дня. Матери сказала, что едет приглядеть за Джеттом, причем вроде как не соврала, однако на месте, в Гогане, ее встретила Тана, вышедшая на крыльцо с детским креслом в одной руке и коричневым бумажным пакетом из «Эйс Хардуэар» в другой. В четыре руки они за пару минут закрепили детское кресло на заднем сиденье «Хонды», пристегнули к нему Джетта, и Тана, усевшись справа от Гвен, пристроила пакет под ноги. В пакете лежал стекольщицкий нож, банка растворителя, вмиг разъедающего любую, даже эпоксидную замазку, вакуум-присоска для кафеля и резиновые перчатки.

— Первый раз, однако, такое, – пробормотала Тана.

— То есть? Выходит, краж со взломом за тобой не числится?

— Нет, воровать-то по мелочи приходилось, – ответила Тана, – только младенцев на дело я ни разу еще не брала.

— Ты вправду сможешь при помощи всего этого вынуть стекло из окна и попасть в дом? А если у нее там сигнализация?

— Да не колышет меня ее сигнализация. Не хотелось бы только, чтоб она нас со стволом двенадцатого калибра встретила. Если мне нынче дроби в задницу всадят, постарайся уж, пригляди, чтоб Джетт свои вегималики^[99] исправно хавал.

— Она в Лондоне, на книжной ярмарке. Потому мы и едем к ней именно сейчас.

— Точно на ярмарке? Уверена?

— Вполне уверена, – подтвердила Гвен, – только в дом на всякий случай первой пойду. Во-первых, я знаю, что там искать, а во-вторых, Джетту мать нужна целой.

Однако, стоило им подъехать к мемориалу на Банкер-Хилл, из сгущающихся сумерек донесся пронзительный визг и вой сирены. К первой сирене немедля присоединилась вторая.

Тана встревоженно покосилась на Гвен.

— Вот дерьмо-то, – пробормотала она. – Но нас-то арестовывать не за что: мы закона пока не нарушили.

Гвен не ответила ни слова. Сердце ее сжалось от необъяснимой тревоги, затылок покрылся холодной, липкой гусиной кожей. Опустив на пару дюймов стекло, она почуяла в теплом весеннем воздухе запах дыма. Костер, что ли, где-то поблизости жгут?