Книга Безмолвный перевал, страница 15 – Александр Тамоников

* * *

Богданов не пояснял, что имеет в виду, говоря о пакистанцах, но Колесник ухватил суть с полуслова. Официально Пакистан не принимал ничьей стороны в гражданской войне в Афганистане. А то, что моджахеды наносили удары со стороны афгано-пакистанской границы, Исламабад комментировал однообразно: мы не в состоянии контролировать эту горную местность. Власти разводили руками, довольные собой. Не подкопаешься! Контролировать границу Афганистана и Пакистана действительно архисложно, кое-где — скажем, в так называемом Ягистане, то есть в Зоне независимых племен, — попросту невозможно из-за гористого рельефа и суровых природных условий. Вот только между «не могу» и «не хочу» есть большая разница.

Москва прекрасно понимала, что пакистанские власти в лице генерала Мухаммада Зия-уль-Хака выслуживаются перед Штатами и беспрекословно выполняют волю заморского повелителя. С первых же дней Апрельской революции 1978 года в Афганистане пакистанские города Пешавар, Равалпинда, Карача, Лахор и Кветта превратились в центры по сбору средств в Президентский фонд помощи афганским беженцам, то есть в очаги финансирования душманского терроризма. Сюда со всего мира стекаются деньги, оружие, боеприпасы, амуниция, провиант и прочая помощь моджахедам. Сюда летят американские и британские самолеты с «гуманитарным грузом», двигающиеся обходными путями через Оман, Кувейт, Абу-Даби, Дубай. По всему Пакистану, особенно по провинции Белуджистан, разбросана сеть учебных лагерей для подготовки пуштунских бандформирований. В этих лагерях с июня по ноябрь 1979 года прошли подготовку тридцать тысяч наемников, массовое вторжение которых в Афганистан лишило бы страну самостоятельности.

Обласкавшие мятежных пуштунов пакистанцы иначе относятся к белуджам. Белуджистан, пятая провинция этой страны, мог бы стать свободным государством в 1947 году, но Пакистан насильно присоединил его в 1948-м с одобрения «мирового сообщества», как именует себя Запад. Аннексия принесла неисчислимые бедствия белуджам. Их права в составе Пакистана попирались, язык и культура чахли и угасали, чиновники драли непомерные налоги, а богачи захватывали отборные земли, вытесняя белуджских пастухов в пустыни.

— Безземелье и запредельные подати всегда преследовали белуджей, из-за этого им некомфортно среди пуштунов и пенджабцев, — сообщил полковник. — Еще в двадцатые годы некоторые племена сбежали к нам от гнета.

— В Советский Союз? — удивился Колесник, не подозревавший о том, что в нашей стране проживает народ, пришедший из соседнего государства.

— В Туркмению. Хоть и время тогда было тяжелое, и советский строй белуджи не поняли, но здесь им показалось легче, с них не брали налог за каждого барана, как в Афганистане и Пакистане, где взимали даже за издохшего.

— И прижились?

— Не особо. Они кочевой народ и привычек своих оставить не смогли, а мы на них смотрели как на туркменов, пытались приучить к хлопководству. А какой из белуджа хлопковод? Дал ему денег, дал семян на посадку. Семена-то он исправно посадит, а потом с места снимается и уезжает с деньгами, урожай убирать не хочет. К тому же хлопок — это не ячмень, урожая ждать долго даже по меркам земледельцев. Ни у одного кочевника терпения не хватит.

И Богданов грустно заулыбался, подумав о близорукости туркменских властей.