Книга Падшая, страница 88 – Инна Дворцова

Я училась быть хозяйкой. Каждый день вставала с первыми петухами, обходила свои владения, распределяла работу, а вечерами, когда дом затихал, садилась за книги, оставленные Михаилом. Защитные плетения давались мне с трудом, но я упорно тренировалась, создавая в воздухе мерцающие, хрупкие щиты, которые рассы́пались от малейшего сквозняка.

В этой новой, гудящей как улей жизни, я стала замечать и другую, тихую мелодию. Она звучала в незаметных взглядах, которыми обменивались Варя и Степан.

Всё началось со старой садовой скамьи под жасминовым кустом возле двери кухни, на которой, по рассказам Тихона, ещё моя бабушка любила сидеть с вышивкой. Одна ножка у неё подгнила, и сидеть на ней было рискованно. Как-то утром я увидела, что Степан ремонтирует её. Он не просто вбил новый клин, а вытесал новую резную ножку, точь-в-точь как остальные.

— Теперь только на растопку, — вздохнула Варя, пнув её носком сапога. — Жаль, мне нравилось здесь сидеть.

— Не на растопку, — отозвался Степан. — Руки есть — починим.

Он принёс инструменты, сел прямо во дворе. Снял верхнюю рубаху, рукава закатал. Я заметила, как Варя, выходя с ведром, задержала взгляд на его плечах дольше, чем нужно.

— Ты бы осторожнее, — буркнула она. — Рана ещё не зажила.

— Зажила, — ответил он упрямо. — Ты ж сама мазь делала.

— Мазь мазью, а дурь дурью.

Он хмыкнул, и я заметила, как по лицу расплылась довольная улыбка от её заботы.

Я стояла у окна кабинета с книгой в руках, но читала плохо. Смотрела, как он вырезает новую ножку, подгоняет шипы, примеряет. Работал он основательно, не торопясь, как будто делал что-то важное.

К вечеру лавка стояла крепче прежнего. Варя провела по гладкой доске ладонью.

— Спасибо, — сказала она, не скрывая счастливую улыбку.

Но уже через два часа из кухни поплыл умопомрачительный аромат выпечки. Варя испекла целую гору пирожков с луком и яйцом.

— Степан их любит, — просто сказала она, покраснев, когда я её спросила.

Их отношения изменились. Ушла былая скованность. Теперь они могли подолгу стоять у крыльца, обсуждая погоду или повадки нового петуха.

Апогеем этих тихих перемен стала стройка. Степан подошёл ко мне и попросил разрешение заняться строительством на дальнем краю усадьбы, у самого леса. Я разрешила, и он начал расчищать площадку. Он в одиночку таскал камни для фундамента и обтёсывал брёвна.

— Что это ты задумал, Степан? — спросила я его однажды.

Он смутился, опустил топор.

— Да так, барыня… — смутился он. — Небольшой домик. Про запас. Мало ли как жизнь повернётся. Руки есть, время пока тоже.

Я улыбнулась, всё стало ясно. Он строил будущее. И я не раз видела, как Варя, шла в ту сторону с кувшином холодного кваса, возвращаясь уже с пустым. И глаза её светились таким тихим, счастливым светом, что у меня самой теплело на душе.

Но как оказалось, не все радовались нашему возрождению. Слухи принесла Дарья, жена Егора, когда в конце недели пришла за расчётом для деревенских женщин.

— Барышня, вы уж не серчайте, — начала она, понизив голос, когда мы остались одни на кухне. — Хоть и сплетни это, но вы должны знать. Прохор, корчмарь из “Золотого петуха”, язык распустил.

— Что он говорит? — напряглась я.

— Что нечисть Разлома привечаете. Что домовой у вас не домовой, а бес.