Книга Падшая, страница 109 – Инна Дворцова

Он замолчал. Огонь в камине притих, словно тоже слушал.

— Что случилось? — спросила я.

— Война, — как-то буднично пояснил он. — Первый прорыв из Разлома, двенадцать лет назад. Я был лейтенантом. Двадцать три года. Мой отряд послали закрывать брешь в Южной стене. Нас было тридцать, а вернулось семеро.

Он говорил ровно, без дрожи. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших кружку.

— Командир бросил нас. Получил приказ отступить и ушёл не предупредив. Мы узнали, когда твари полезли из бреши и за спиной не оказалось подкрепления. Я держал щит шестнадцать часов. Один. Ребята за моей спиной умирали, а я стоял и держал, потому что, если бы опустил руки, тварь прорвалась бы к деревне.

— Шестнадцать часов, — прошептала я.

— Когда подоспела помощь, я уже не чувствовал рук. Магический ожог четвёртой степени. Целители говорили, что больше не зажгу даже свечу. Ошиблись, как видите. Но я полгода лежал в лазарете. Невеста не стала ждать выздоровления. Вышла за того самого командира, который нас бросил. Он к тому времени получил повышение. Медаль за «Героическое руководство операцией».

Его голос не дрогнул. Но я видела в его глазах отражение того огня, который он нёс внутри двенадцать лет, и он был горше любого пламени.

— Мне жаль, — сказала я. И тут же поняла, как жалко, как ничтожно это звучит.

— Не надо, — он качнул головой. — Я не для жалости рассказываю. Рассказываю, чтобы вы… чтобы ты поняла. Почему я такой. Почему не умею… — он запнулся, подбирая слова, — быть рядом. Я привык к одиночеству. Привык, что люди уходят. Предают. Что доверять, значит подставлять спину.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже это знаю.

Он поднял голову, и я всё рассказала. Не жалуясь, не обвиняя, а как свершившийся факт. Как шрам, который показываешь врачу.

Про Камиллу и её медовую улыбку, за которой пряталось осиное жало. Про украденные письма и подменённые приказы. Про то, как она годами, по капле, натравливала отца против меня, а я не понимала, не видела, не верила. Про последний вечер в столице, когда я стояла перед отцом, а он смотрел сквозь меня, как сквозь стекло, и подписывал бумагу о моей ссылке. Про карету на рассвете и про разбитую дорогу. Про первую ночь в Чёрном ручье, когда я лежала и думала, что не доживу до утра.

— Я перестала верить, — закончила я. — Не людям, а вообще. Тому, что кто-то может быть рядом и не предать. Что тепло бывает настоящим, не ловушкой. Каждый раз, когда мне протягивают руку, внутри включается голос: «Не верь. Обманут. Используют. Бросят».

Я замолчала. Огонь догорал, угли светились тёмным золотом. Тени в комнате сгустились, и мы сидели в маленьком круге тепла, как на острове посреди океана тьмы.

Михаил долго молчал, а потом медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю, поднялся с пола. Сделал два шага и опустился на колени перед моим креслом, так что наши лица оказались на одном уровне.

Его глаза были совсем близко. Серые с синим ободком, как грозовое небо. Но гроза утихла, и в них было то, чего я не видела прежде: открытость, уязвимость.

— Лиза, — сказал он, и его голос был таким тихим, что я скорее угадала слова по движению губ. — Я не умею обещать. Я солдат, а не поэт. Грубый, упрямый и несносный. Я сжигаю всё, к чему прикасаюсь, это моё проклятие. Но если ты позволишь мне быть рядом… я клянусь, что не брошу. Не предам. Не уйду, даже если прикажут.