Книга Падшая, страница 105 – Инна Дворцова

Три недели молчания. Ни письма, ни весточки. Где он? Что с ним? Жив ли?

Мамино письмо, прочитанное накануне, жгло память раскалённым клеймом. «Для исцеления Разлома нужна пара. Хозяйка Земли и сильный маг-стихийник. Только вместе. Только двое».

Михаил — стихийник. Земля сама привела его ко мне. Это не может быть совпадением.

Но он не знает. Не знает, что он мне нужен. Он моя вторая половина ключа, без которой замок не откроется. Мужчина, без которого мне холодно даже у горящего камина.

— Приезжай, — прошептала я звёздам. — Пожалуйста, приезжай.

Весточный камень в кармане платья едва ощутимо потеплел. Может быть, случайность. А может быть, далеко отсюда, за лесами и холмами, один человек с серыми глазами поднял голову и подумал обо мне.

Пеструха в башне допела свою колыбельную. Стало тихо. Только ручей пел свою вечную песню, и серебряное дерево тихо звенело на ветру, который приносил откуда-то издалека запах грозы и перемен.

Я встала, отряхнула юбку и пошла в дом. Утром будет много работы. Новый день, новые заботы. Степану с Варей нужно обустроить их гнездо. Филину — достроить вольеры. Деревенским женщинам — дошить заказ. А мне — тренировать щит, проверить защиту, написать отчёт, посадить вторую грядку.

И ждать.

Но, поднимаясь по лестнице, я улыбнулась. Потому что, несмотря на одиночество, несмотря на страх и неизвестность, этот день был счастливым. Мои люди были счастливы. Мой дом был полон радости и любви. И если этого мало для одного вечера, то я не знаю, что такое «много».

А Михаил приедет. Я знала это так же верно, как знала, что завтра взойдёт солнце.

Потому что земля не ошибается. И потому что в Приграничье совпадений не бывает.

Я услышала его раньше, чем увидела. Точнее, услышала землю. Она вздрогнула, как вздрагивает спящая собака, когда хозяин ступает на крыльцо. Лёгкая, тёплая вибрация прошла по подошвам, поднялась через колени, через позвоночник и замерла где-то в груди. Я стояла в огороде, пересаживая рассаду тыквы на новую грядку, и замерла с саженцем в руке.

Кто-то ехал к поместью тот, кого земля знала и принимала.

Пеструха в башне тревожно свистнула. Филин высунулся из окна, приложил ладонь козырьком ко лбу. Потом крикнул вниз:

— Всадник! Один! С тракта! Быстро едет!

Я воткнула саженец в землю, отряхнула руки и побежала к воротам.

Ещё до того, как увидела, я поняла — он. Потому что весточный камень в кармане горел, как маленькое солнце, и сердце моё билось так, словно пыталось выломать рёбра.

Он вылетел из-за поворота на гнедом жеребце, забрызганном грязью по брюхо. Плащ развевался за спиной, как крыло. Лицо было серым от усталости и дорожной пыли, волосы растрёпаны, на скуле свежая царапина, длинная, уже затянувшаяся корочкой.

Михаил осадил коня у ворот, тяжело спрыгнул, покачнулся и схватился за столб. Жеребец загнан почти до предела, храпел, бока ходили ходуном.

— Елизавета Андреевна, — сказал он, и голос его был хриплым, сорванным. — Мне нужно с вами поговорить. Срочно.

— Здравствуйте, Михаил Дмитриевич, — ответила я, изо всех сил удерживая ровный тон. — Вы две с половиной недели молчали. Я думала, вы мертвы.

Он посмотрел на меня усталыми, воспалёнными глазами, в красных прожилках. Его глаза встретились с моими, и в них мелькнула вина, от чего мой выстроенный упрёк рассы́пался, как карточный домик.