Книга Любовь и смерть, страница 38 – Элис Вайлд

Странно.

Я сжимаю губы в тонкую линию, когда поднимаюсь и медленно разворачиваюсь вокруг себя в надежде найти хоть что-то новое. У меня нет времени обшаривать весь Подземный мир в поисках этого смертного, хотя мне бы очень хотелось сделать это ради нее.

Смахнув волосы со лба, я снова делаю глубокий вдох, пытаясь обрести равновесие.

Черт, как бы мне хотелось обратиться в зверя и забыть обо всем, но боги знают, что это последнее, что мне следует делать… хотя бы ради маленького ягненка.

Иначе она станет жертвой.

И пусть кровь все еще кипит прямо под кожей, осознания того, к чему может привести обращение, достаточно, чтобы удерживать чудовище на цепи.

По крайней мере, пока что.

Бумага хрустит в моей руке, когда пальцы сжимаются в кулак, возвращая меня в реальность.

Сейчас есть куда более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, чем обрывок бумаги. Засунув остатки листа в карман, я собираюсь уходить. Но вдруг замираю.

Принюхиваюсь, жадно втягивая воздух. И с изумлением чувствую едва уловимый, но очень знакомый запах.

— Персефона, покажись, – кричу я, но в ответ меня встречает тишина.

Я жду еще несколько секунд и раздраженно выдыхаю. Мне не до игр.

Снова иду к выходу и вдруг краем глаза замечаю быстрое движение. В воздухе что-то промелькнуло, что-то слишком быстрое, чтобы я смог это распознать. Я сразу поворачиваюсь туда, но ничего не вижу.

— Персефона, – снова окликаю я, на этот раз с предупреждением. – Ты все равно не можешь скрыть свое присутствие от меня. Что тебе нужно?

Мой голос эхом разносится по арене. В ноздри бьет густой, тяжелый и настолько приторный аромат, что он оседает на задней части языка.

Я ошибся. Этот запах мне не знаком.

Мягкие ароматы весны сменяются духом гниения. Она больше не пахнет жизнью – это запах увядания и разложения.

— Я хочу помочь, – тихо шепчет она мне на ухо.

— Помочь, – горько усмехаюсь я, поворачиваясь на голос, но никого не вижу. – Кому?

— Смертной.

— Разве ты уже не причинила достаточно вреда?

— Вреда? Уж если говорить о вреде, то ты точно поступил хуже меня, – доносится голос Персефоны, пробуждая во мне щемящее чувство вины.

— Хуже тебя? – со злобной усмешкой отвечаю я. – Вот как? Кстати, когда ты собиралась раскрыть мне роль смертной во всем этом?

— Ее роль?

— Да. Прекрати изображать наивность, – рычу я. – Итак, спрашиваю снова: когда ты хотела рассказать мне о роли смертной в сделке Аида?

Пауза.

— Я делала лишь то, что считала нужным.

— То, что ты считала нужным…

— Да, – прерывает меня богиня, и в ее мягком, спокойном голосе звучат стальные нотки. – Если бы ты был здесь… если бы ты видел, как нас терзает Аид, ты бы, возможно, все понял. Возможно, тогда ты бы стал тем хранителем, которым должен был быть, и нам бы не пришлось так мучиться.

Моя губа приподнимается, с отвращением обнажая клыки, глаза сужаются, пока я осматриваю арену, пытаясь найти ее.

— Ты ведь знаешь, что это было невозможно.

— Неужели ты так слепо предан моему мужу, что веришь в это?

— Предан? – фыркаю я, словно пробуя на вкус это горькое слово. – Думаешь, я правда поступаю так из преданности?

— А разве нет?

Кривоватая улыбка трогает уголки моего рта.

— Нет. Преданность подразумевает выбор, – холодно отвечаю я. – Несмотря на то, что обо мне говорят. Несмотря на то, что я позволяю им обо мне думать. Я не предан Аиду… я порабощен им, и это моя судьба. Думаю, ты и сама это прекрасно понимаешь.