Книга Шпионское грузило, страница 110 – Лен Дейтон

— Да, Губерт рассказывал мне, что вы пожертвовали всем ради своих убеждений. Это просто потрясающе. У вас божественные духи. Порой мне кажется, что хорошая косметика и духи — единственное, чего мне не хватает. Как они называются… если вы позволите осведомиться?

— О, конечно. «Арпедж». Я как-то не привыкла к этим новым названиям. Ваш муж имел какое-то отношение к семье Ренн?

— «Арпедж», ну да, конечно. Губерт — крестный отец моего малыша Клауса.

— Понимаю.

— Ну, не настоящий крестный отец, а эрзац, который у них так называется.

— Namengebung, — сказала Фиона. То была светская церемония, разрешенная коммунистическим режимом.

— Ваш немецкий — просто фантастика, — сказала Миранда. — Потрясающе, как вы им владеете. Хотела бы я, чтобы мой немецкий был бы хоть наполовину так хорош. Когда я слышу, как вы болтаете, я просто начинаю завидовать вам.

— Мне очень нравится ваш немецкий, — сказала Фиона.

— Да, болтаю я довольно бойко, но не понимаю и половины того, что выдаю. — Она рассмеялась. — Можно себе представить, какие у меня были сложности на первых порах.

Феликс, брат Губерта, поднялся, чтобы произнести тост. «Сект» был разлит по бокалам, и торт разрезан. Торт был создан немцами, и в нем нашли место и суфле, и спагетти, и все прочее, чтобы отдать должное европейским соседям. Праздничный торт на дне рождения Губерта Ренна полностью соответствовал этой доктрине. Он был столь огромен, что даже один его ломтик был чересчер велик для Фионы.

Феликс, худой костлявый старик с аккуратно подстриженной бородкой, чувствовалось, был опытным оратором и веселил компанию минут пять, прежде чем перейти непосредственно к Ренну.

Когда празднование закончилось, все вышли полюбоваться на сияющую Луну. Легкий ветерок шелестел в листве деревьев, и сюда не доносилось никаких звуков, кроме далекого гула самолета. Феликс Ренн уточнил, что это ночной рейс из Берлина на Варшаву.

Отклонив предложения подвезти ее на машине, Фиона пешком направилась на станцию Грюнау. Она обнаружила, что возможность прогулок стала одной из компенсаций условий здешней жизни. Тут женщина могла спокойно прогуливаться по пустынным улицам, не боясь подвергнуться нападению или оскорблениям; и даже эти городские кварталы, расположенные относительно недалеко от центра, утопали в зелени, напоминавшей сельскую местность.

Жизнь в одиночестве в чужом городе с трудом давалась Фионе. Она пыталась убеждать себя, что подобное существование дает ей возможность углубиться в размышления, чего у нее никогда не бывало раньше. На деле же одиночество постепенно уступало место подавленности: ее посещали приступы черной меланхолии — не тот упадок духа, что называется депрессией, а тот, которому нельзя подобрать истинного названия. На Фиону то и дело наваливались периоды жуткого отчаяния и отвращения к себе, из которых она очень медленно выходила. И как у большинства психологических страданий, корни их крылись в реальности. Она ужасно чувствовала себя без Бернарда и детей, просто какой-то ущербной — и особую боль ей доставляли мысли о том, как, должно быть, они ненавидят ее. Только с большим трудом ей удавалось как-то собраться и еще держать себя в руках.

Работа была для нее тем спасительным лекарством, которое она принимала в больших количествах. Справившись с рабочими обязанностями, она читала немецкую историю и совершенствовала свой устный и письменный немецкий, ибо порой употребляла неправильные выражения. Она никогда не думала о том, сколько ей придется тут пробыть. Как обреченный солдат перед началом атаки, Фиона приучала себя к мысли, что она уже мертва. К счастью, Ренн, да и все остальные никогда не видели ее в таком состоянии духа и искренне считали, что и ее мрачность, и ее необъяснимые приступы молчания, и вспышки дурного настроения были свойственны ей всегда.