Книга Две луны, страница 27 – Степан Сказин

Я думал о Бхайми и Тие днем и ночью. Когда меня никто не видел — доставал цветастые листовки. До резей в глазах разглядывал портреты красавиц. И даже подносил к губам — шепча:

— Где вы?.. Где вы, мои любимые?..

В сердце моем теплилась надежда: если мои гурии один раз — подобно яркой хвостатой комете –

внезапно появились в моей жизни — значит появятся и во второй раз. И уж тогда-то я не оплошаю!.. Я первым делом стрельну у красавиц номера телефончиков.

Я приглашу девушек в кафешку. Пицца?.. Роллы?.. Бургеры?.. Выбирайте что хотите, красавицы!.. Моей зарплаты на все хватит!.. А из кафе мы направимся в отель — чтобы за запертой дверью, на кровати, на белоснежной простыне попробовать все позы Камасутры.

Вера в то, что я снова увижу своих кудесниц — поддерживала меня. Она была моим топливом –

благодаря которому я удерживался наплаву. Справлялся с работой. Однажды — когда я приеду с пачкой документов в энную по счету контору — я увижу: на ресепшене — в белой блузке и черной юбочке — Тия. Или на улице, у светофора встречу Бхайми — которая нежно мне улыбнется…

…То, что я болт положил на колледж — не могло долго оставаться тайной для моих родителей.

Однажды вечером — когда, у себя в комнате, я сочинял стихи по мотивам Рамаяны — ко мне без стука зашла мама.

Грозно сдвинула брови. Отчеканила:

— Нам с папой нужно с тобой поговорить. Ждем тебя на кухне.

Повернулась, как солдатик — и вышла.

Сердце у меня екнуло: предстоит неприятный разговор — от которого не уклониться. Но я встряхнулся: нечего дрожать ослиным хвостом!.. В конце концов — я взрослый мальчик. Способный отвечать за свои поступки. Работающий.

На кухне сидел взъерошенный, в майке и трусах, папа — и сквозь стекла очков глядел в кружку чая. Мама — как барс перед прыжком — застыла у окна.

Просверлив меня острым взглядом — мама начала:

— Вчера нам позвонил Модест Константинович…

Дальше мама могла бы ничего не говорить. Модест Константинович — это его сиятельство Полковник. Конечно — директор колледжа потерял из виду одного студиозуса, т. е. меня. И позвонил моим родителям — узнать: где отбившийся от стада барашек?..

— Ты, разумеется, в курсе, что беспокоит Модеста Константиновича, — с холодным ехидством продолжала мама, как бы всаживая мне в мозг ледяные иглы. — И мы с папой тоже очень-очень обеспокоены…

— Да, — надувшись индюком, вставил папа.

— Так может ты соблаговолишь объяснить, — точно плюясь кислотой, спросила мама, — почему ты не ходишь в колледж и чем занимаешься вместо учебы?..

На сколько-то секунд повисла тишина.

Родители смотрели на меня. Неподвижные глаза мамы — будто буравили мне череп. Папа часто моргал.

Я вдохнул и выдохнул.

Родители всегда внушали мне трепет. Чуть ли не с пеленок я боялся не заслужить их одобрения. Быть наказанным: оставленным без сладкого или поставленным в угол. Мне вменялось в обязанность не шуметь, не плакать, не писать мимо горшка — а впоследствии учиться на «хорошо» и «отлично» и ни на что не жаловаться. Твоя главная задача — чтить отца и мать (ну прямо по Библии) и не создавать проблем.

Так было. Но с тех пор, как я занялся любовью с Бхайми и Тией и устроился курьером — я точно переродился. Цыпленок сменил пух на перья.

Чуть прерывающимся голосом — но вполне решительно — я сказал: