Книга Деревенская знахарка. Второй шанс Анны, страница 70 – Мария Лунёва

Она от удовольствия и предвкушения аж причмокнула.

— Вы вообще чем здесь питались? — не удержалась я от вопроса.

— Мама крема, мыло и снадобья меняла. Но как этот появился, она совсем всё забросила. Не до погреба ей было — вещи вон паковала, — Милана кивнула на ящики в отдельной комнате. — Впрок заготавливала, всё рассказывала, что аж карета за ней прибудет. Но нет — на своих ногах ушла. Велела ничего не трогать, мол, после пришлёт за добром.

В её словах было столько неприкрытой ненависти. Не должен ребёнок с таким грузом в сердце жить.

Просто не должен.

И всю жизнь себя спрашивать: почему мама не любила? За что пренебрежением окатывала?

— Ты, Милана, забудь и отпусти, — потянувшись, я обняла её. — Мамы — они тоже люди. И у них свои беды, своя мука в душе. Нет её больше. Не будет у неё будущего красивого. Пожалей — ведь вся её жизнь была никчёмной. Ни женой быть не смогла, ни матерью. Никого вокруг сделать счастливым у неё не вышло. Потому что душа пустая. Ты пожалей её и не злись.

— Не могу я простить, — её голос дрожал. — Мы ведь с Яриком всё равно её любили. Ему особенно сложно было. Он так к ней тянулся, всё мечтал, что она подойдёт и перед сном его одеялом укутает, а после - в лоб поцелует. Подсмотрел он как-то в доме напротив в окно — как там детей укладывают, и с тех пор всё ждёт. А мне его так жалко. Я сама пробовала, но я ведь сестра... А сестра — не мама. Он... он так тебя ждал. Я теперь всё больше понимаю, что тебя... потому что она никогда бы не изменилась. Не нужны мы ей были. Мешали. Она лишь о себе заботилась, а остальные... дела ей не было ни до кого. Злая и жадная. А ещё ленивая. Я слышала, что про наш дом соседки говорят — что в курятниках чище. И маму здесь никто не любил, потому что дар свой от бабушки переняла, а никому никогда не помогала. Только наживалась на горе людском. Никогда бы она тёте Томеке десять порций снадобья не отдала. Она бы тянула из неё все жилы, стращая смертью мужа. Выманивала всё ценное, что у них в семье было, а после спускала бы всё на первой же воскресной лавке. На вещи да сдобу сладкую... но только для себя...

Она выговаривалась, я же, обнимая, не мешала ей душу облегчить. Но вот последняя фраза смутила.

Сладости...

Да я же забыла!

— Милана, так я же не с пустыми руками к вам, — отпустив её, я вскочила со стула. — Ой, надеюсь, не потеряла. Кафтан мой где, в котором я вернулась?

— Висит, — дочь указала на вешалку.

Я кинулась к ней и принялась обшаривать карманы. Из комнаты заинтересованно выглянули Ярик и Эрл — они там изучали новые деревянные игрушки. Войско выстраивали для боя. Стратегии продумывали.

Вытащив искомое, я разве что не подпрыгнула от радости.

— Да... Ну надо же. Донесла! Донесла!

Развернувшись, я показала детям два красивых "петушка".

— Леденцы! — заверещал Ярик. — Настоящие! Милана! Настоящие!

Они кинулись ко мне и схватили гостинцы, завернутые в плотную целлофановую оболочку.

— Я всего раз такие ела, совсем маленькой была, — глаза Миланы горели от восторга. — Папа, ты помнишь? На день рождения мне аж из города привез.

— Помню, — Эрл кивнул и подозвал жестом к себе сына, а после, взяв у него "петушка", всмотрелся в него. Потрогал упаковку, раскрутил красную проволочку, что скрепляла её с деревянной палочкой.