Книга Пламенный ягненок, страница 56 – Елизавета Мальчикова

Дружинник вдруг взвыл не своим голосом и схватился за свою руку — руку, которой он размазывал мою кровь. — Прекрати! — его крик перешёл в визг.

Я била по снегу снова и снова, не давая разуму утонуть в недрах яда. Дружинник корчился рядом, хватаясь за поражённую конечность. Собрав последние силы, я скинула его с себя и пнула в лицо. Ударила ещё раз, шатаясь как пьяная. Била до тех пор, пока сама не рухнула рядом с ним без сил.

Сознание ускользало от меня вязкой, сладкой пеленой. Я видела дом… маму… братьев… Матвейка сидел на полу и стучал деревянными ложками друг о друга. — Матвейка… — выдохнула я в пустоту.

Вдруг сквозь пелену я почувствовала прикосновение мозолистой и сильной ладони к своему лицу. — Игната… что они сделали с тобой?

Я сфокусировала взгляд и увидела расплывчатый силуэт отца. — Болиголов… — прошептала я непослушными губами. — Он сладкий на вкус… как мёд…

Я очнулась от запаха, от густого, пряного аромата травяного отвара. Он был сладким и горьким одновременно, обещая облегчение.

Раннее утро. В избе царит полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом, сочащимся сквозь затянутое бычьим пузырём окно, и алыми отблесками догорающих в печи углей. Я села на корточках у самого устья, протянув к теплу дрожащие ладони. Тело всё ещё было чужим: тяжёлым, непослушным. Отголоски действия яда не ушли — они затаились где-то под рёбрами ледяным комом тошноты и тупой, ноющей болью в висках.

Отец сидит рядом на широкой лавке. Я чувствовала его присутствие спиной — спокойное, незыблемое, как вековой дуб. Он не торопил меня. Не задавал вопросов. Он просто ждал, смиренно и терпеливо, давая мне время собрать воедино осколки разума и воли.

С чего начать? Как рассказать о том, как я оставила Вадима на растерзания дружинников? Каждое воспоминание было острым, как битое стекло. Я открыла рот, но из горла вырвался лишь сухой хрип.

Я сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — Отец… — мой собственный голос показался мне чужим, слабым и надломленным.

Он чуть шевельнулся на лавке. Это было единственным знаком того, что он услышал и что он весь — внимание. Эта тишина, это ожидание без единого слова давили на меня сильнее, чем любые крики. Я должна была начать.

— Я бросила его дружинникам. Они убьют его. — Наконец, вымолвила я.

Отец оглядел меня с ног до головы и сказал. — Что ж дочь, нам остаётся только одно…

— Что же? — Спасти его, конечно, слушай мой план.

Вадим.

Широкая площадь, обнесённая высоким бревенчатым частоколом, гудела, как растревоженный улей. Народ стекался со всех сторон, предвкушая зрелище. В центре, под пристальными взглядами сотен глаз, уже стоял шут. Его яркий, но изрядно потрёпанный наряд — рубаха с выцветшей вышивкой, пояс, увешанный бубенцами, шапка с облезлым пером и длинным хвостом — резко контрастировал с мрачным настроением толпы. Раскрашенное лицо, застывшее в гримасе безумного веселья, и палка в руках делали его похожим на лесного духа, вырвавшегося из чащи.

Он шагнул в круг. Притворно споткнулся, нелепо взмахнув руками, и рухнул на утоптанную землю, чтобы в следующее мгновение ловко вскочить на ноги. По толпе прокатилась волна смеха — грубого, утробного. Шут отвесил шутовской поклон, подмигнул кому-то в первых рядах и показал язык. Затем он начал двигаться. Сначала медленно, притопывая каблуками в такт неслышимой мелодии, он описывал круг по площадке. Постепенно темп нарастал. Бубенцы на его поясе звенели всё громче, вторя его безумному танцу.