Книга Баба Нюра против каменного века, страница 47 – Женечка Тимошкина

И помаленьку пошло. Влезла одна, влезла другая, и как ощутили они эту горячую воду на стылых своих, битых телах, так и обмякли. Отмокали, отмывали с себя годами копившуюся грязь, гнус выбирали, и из-под той коросты, гляжу, проступали молодые, гладкие бабы, каких под грязью-то и не видать было. Расчёсывала я им космы, колтуны лечила, заплетала косы тугие, ладные. И как села одна такая, отмытая, расчёсанная, в косе, да глянула на себя в воду, так и заплакала. Не от горя. От того, что красивая. Сама не знала, что красивая.

Воды той бабьей бани мне после долго не забыть. Сидим мы все, бабы, в горячем пару, отмытые, распаренные, и впервой за всю их жизнь никто их не гонит, не бьёт, не помыкает. И языки развязались. Сперва робко, после вовсю. Смех пошёл, песни, кто запел тихонько, кто подхватил. Заголосили бабы старую какую-то свою, протяжную, и я слушала, и слёзы у меня сами катились. Бабья воля, бабья отдушина, какой у них отродясь не водилось. И поняла я: вот оно. Не печь даже, не горшок. Вот этого им не хватало пуще всего. Чтоб хоть час побыть не вьючной скотиной, а бабой.

С бани и пошло. Завела я бабий кружок. Собирались мы вечерами, при огне, и пряли, и ткали, и шили, и пока руки делом заняты, языки отдыхали: судачили, пели, плакались, советовались, как бабы испокон. Учила я их рубахи кроить чистые, ладные, не из вонючей шкуры, а из тканого, из крапивного холста, что мы теперь сами ткали. А как сладили рубаху простую, показала им вышивку. И тут моих баб будто прорвало. Стали они узор класть, всякая свой: где петух, где цветок, где солнышко. Красоту. Ту самую красоту, что в них, забитых, дремала задавленная, а тут проснулась и полезла наружу, по подолам да по рукавам.

А там и до румян дошло. Намяла я свёклы, развела, ягоды бузинной, охры рыжей с берегового обрыва, и показала: вот, девоньки, щёки тронуть, губы. Хохотали, краснели, как девчонки, мазались, друг на дружку дивились. И расцвели мои бабы. Не вдруг, за лето. Глядишь, идёт по стойбищу не тень забитая, а баба: умытая, в косе, в чистой вышитой рубахе, щёки румяные, спина прямая, и идёт не крадучись, а с достоинством, и поёт. Кто б её прежнюю узнал.

Да только не одной баней да косами брала я. Главное было не это. Главное было вот что: бабу не бить. Это я заповедала накрепко, и тут уж встала насмерть. Через Рарога объявила на всё племя: кто бабу свою тронет кулаком, тому от меня и от вождя будет, и спуску не дам. Бо нагляделась я, как они своих жён увечат, и решила: при мне такого не будет. У бабы есть своё дело, своя цена, своя голова. Она тебе не вещь, а человек, и роду без неё не быть.

И, чего скрывать, не всем мужикам это по нраву пришлось. Иной бурчал: распустила ты, ведунья, наших баб. Прежде была покорна, а нынче и косу наводит, и слово поперёк скажет, и руку на неё подыми, так она к тебе бежит жаловаться. Куда это годится. Я отшучивалась, а сама примечала: зреет тут недовольство, тихое покуда, по углам. Не всякому мужику любо, когда баба его голову подняла. Ну да я не из пугливых. Подымется баба, думала я, никуда они не денутся, стерпят. Тогда я ещё не знала, как дорого мне это после отольётся, когда повалит к нам иной, дикий народ, и за этих самых баб польётся кровь. Но про то после.