Книга Баба Нюра против каменного века, страница 40 – Женечка Тимошкина

А поливать огород стал у нас Ванька, и тут открылось, что его лёд-вода годятся не только морозить. Подведёт он ладошку к сухой земле, сосредоточится, язык высунет от старания, и выступит на земле влага, обернётся иней росой, напьётся грядка. Я ему: лей, Ванюша, вот сюда лей. И лил. Я ращу, он поит. Двое меченых, бабка с дитём, тех самых, кого другие пугаются, а у нас вон, огород зеленеет. Стояли мы вечером над своими грядками, над первыми всходами, и до того было хорошо, что и не сказать.

Одна беда чуть всё не порушила, и беда та звалась Манька. Эта язва, как увидала свежую нежную зелень, так и решила, что это ей на стол накрыли. Прорвалась раз к грядкам и сжевала полрядка, покуда я не углядела. Я её гнать, костерить на чём свет, а ей хоть бы что, жуёт да жмурится. Пришлось огород городить, обносить плетнём повыше да покрепче, чтоб ни коза, ни козлята не пролезли.

«Городишь от своей же скотины, — лениво заметил кот. — Хозяйка».

— Цыц, — говорю. — Сам-то от той скотины на камень сигаешь.

А как зазеленел наш огород, как пошла весна в полную силу, стала я примечать неладное. Дымок переменился. Бросил нежиться на солнце, сделался беспокоен, всё уходил на гребень, садился и подолгу глядел на полудень, за дальние хребты, и хвост у него ходил, и шерсть на загривке топорщилась.

— Ты чего, чёрный? — спрашиваю.

«Идут, — отозвался он, и не было в голосе обычной лени. — Чую, идут. Много. И впереди жар, мяу. Большой жар. Сюда идут».

Похолодело у меня внутри. Вспомнила я тот дальний дым над лесом, что видала по осени с хребта. Не одни мы в этом мире. И вот оно, накатывало, то самое, чего я весь год боялась. Кто-то шёл. К нам.

Я стояла над своим огородом, над всходами, что подняла своими руками да своим даром, над всем, что мы за год построили: дом, печь, погреб, скотина, дитя умытое, говорящее. Целую жизнь подняла из ничего, из голой земли. И не для того поднимала, чтоб пришёл кто чужой да всё порушил. Поглядела я на полудень, куда глядел кот, прямо, не щурясь, как привыкла глядеть на всякую беду. Идут? Пускай идут. А только своё я в обиду не дам. Кто бы ни шёл.

А за хребтами, всё ближе с каждым днём, вёл Рарог своё племя на тот самый дальний дымок, на ту самую жизнь, к белёной пещере над ручьём. Весна вела их прямо ко мне.

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Они пришли на третье утро после того, как Дымок учуял беду. Я была во дворе, у огорода, когда кот вдруг вскочил, выгнулся, и шерсть на нём встала дыбом.

«Пришли», — сказал он коротко, и в голосе его впервые не было ни капли насмешки.

Я выпрямилась, поглядела на полудень. И обмерла.

Из леса, по склону, к нам поднимались люди. Много. Целая вереница, без конца, мужчины, бабы, дети, тянулись чередой, с поклажей на спинах, вели за собой ребятню. Целое племя. Дикари, в шкурах, патлатые, чужие. А впереди всех шёл один.

Его я разглядела сразу, как ни далеко было, потому что от него нельзя было отвести глаз. Высокий, в плечах косая сажень, волосы как пламя, рыжие, по ветру. Шёл он разом и легко, и тяжело, по-хозяйски, как ходит тот, кому всё кругом и так принадлежит. А когда подошли ближе, разглядела я и лицо: смуглое, будто опалённое, и глаза светлые, жёлтые, и в них, веришь ли, тлело. Горело. А на виске, у самого глаза, пылал знак, яркий, живой, как уголь под кожей. Меченый. Да не простой меченый, а такой, перед каким, чуяла я нутром, всякая моя метка-росток что свечка перед лесным пожаром.