Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 122 – Ольга Вереск

Читаем понемногу. До конца романа далеко. Данила заявляет, что следующим выберет сам, иначе я принесу Достоевского и окончательно испорчу ему настроение.

— Принесу, — обещаю.

— Не сомневался.

Когда звонит врач, оставляю Данилу разговаривать. Из коридора слышно: опять ночью просыпался. Прислоняюсь к стене и жду, невольно слушая, хотя неловко. Хорошо, что рассказал хотя бы врачу. Передо мной бы ещё держался, знаю его.

Перед уходом он спрашивает про куратора.

— Ответила. Новое сообщение тоже приобщат. По поводу группы и пропущенных занятий обещали отдельный ответ.

— Это слишком долго, — Данила раздражённо трёт лоб.

— Да.

— Я могу сам написать, что ты здесь не работаешь.

Представляю своё имя в его сообщении. Подтверждение, что бываю в этом доме. Новые вопросы: а зачем, а кем, а как часто?

— Не хочу.

Данила откидывается в кресле. Несколько секунд смотрит в сторону, потом кивает.

— Хорошо.

Жду привычной колкости.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Думаешь, всё равно напишу?

Молчу.

Он опускает глаза.

— Не напишу.

В автобусе проверяю телефон. Стыдно за подозрительность, но листаю снова. Ни упоминаний, ни сообщений от него.

Дома мама просит разобрать покупки. Пока раскладываю их, приходит фотография страницы учебника от Лены. Снизу приписка: «Вот это завтра разбираем вместе».

Ошибку нахожу в условии: сама неправильно переписала. Переделываю, и дальше получается, только в конспект заглядываю. Час так проходит. Замечаю, когда тянусь за телефоном, — совсем про него забыла.

На седьмой день он просит задержаться после чтения.

Книга остаётся раскрытой у меня на коленях.

— Я должен сказать про тот вечер. Когда принёс условия отца.

Пальцы немеют раньше, чем успеваю ответить.

— Говори.

— Он запретил мне приближаться к тебе. Обещал сделать хуже, если не послушаюсь. Я решил, что надо тебя оттолкнуть.

Смотрю на строчки. Буквы расплываются.

— Оттолкнуть можно было иначе.

— Да.

— Ты говорил про мою маму, — произношу с трудом, не поднимая головы.

— Знаю.

— Нет. Дослушай. Я потом сидела возле её кровати и думала, что должна вернуться, сказать всё, что вы хотите. Потому что иначе виновата буду я.

Данила опускает голову.

— Я специально сказал так. Чтобы согласилась. Это не было защитой.

У меня дрожат губы.

— А после той ночи? Когда я попросила разбудить?

Он смотрит на книгу.

— Испугался разговора. Ушёл. Написал гадость, чтобы ты не ждала.

— Я ждала.

Он зажмуривается.

— Знаю.

— Нет, этого ты тоже не знаешь.

Тишина становится такой плотной, что слышно, как я цепляю ногтем бумагу.

— Тогда расскажи, — просит он.

С записки перескакиваю на ванную: зачем я туда заглядывала, если уже видела, что обуви нет? Данила молчит. Рассказываю и про сообщение маме. Пальцы дрожали, набирала с ошибками, пришлось стереть и написать заново.

Данила слушает. Не касается меня, не перебивает признаниями.

— Прости, — говорит, когда я заканчиваю. — За первый снимок. За записи. За то, что позволял им смеяться. За мать. За каждое возвращение, после которого делал хуже.

Я закрываю книгу.

— Мне хочется тебе поверить.

— А получается?

— Иногда.

Он кивает.

— Я люблю тебя, Вика.

Опять. Страшно.

Слово снова садится ниже груди. Тёплое. Больное. Губы сами отвечают раньше головы.

— Ты уже говорил.

— Помню.

— И я люблю. Но мне от этого не перестало быть больно.