Книга Она под запретом, страница 117 – Алайна Салах

Сердце начинает волнительно колотиться. Для чего Данил это спросил? Хочет куда-нибудь меня пригласить?

— Я… — от волнения мысли наталкиваются одна на другую, и выдавить что-то связное не выходит.

— Если ты не поела, я могу к тебе заехать, — приходит мне на помощь Данил. — Вместе закажем что-нибудь.

Подскочив на кровати, я впиваюсь взглядом в стрелки часов. Почти девять вечера. Вечера, а не утра. Предложение Данила, разумеется, не имеет никакого грязного подтекста, но… Если свой звонок я ещё как-то смогу оправдать потерянностью, то это… Если Луиза узнает, она никогда не поймёт и не простит. Ужин поздним вечером вдвоём в моей квартире — это чересчур двусмысленно, как бы мне сейчас ни хотелось очутиться в тёплой компании.

— Наверное, уже поздно… — мой голос похож на шорох. Отказывать Данилу, и к тому же не в первый раз, безумно сложно и неудобно, поэтому сразу хочется как-то оправдаться. Оправданием становится первая пришедшая на ум фраза, не имеющая никакого отношения к реальности: — Я стараюсь не есть после семи вечера.

— Значит, придётся всё-таки готовить самому, — шутливо вздыхает Данил.

— Но спасибо, что предложил, — спохватываюсь я, нервно растирая колени. — Я бы с радостью… в другой раз.

Сообразив, что говорю совершенно лишнее, я наспех прощаюсь и вешаю трубку. Плакать больше не хочется. Я чувствую себя потерянной и взбудораженной. Почему-то хочется позвонить Арсению и узнать у него, не устал ли он после работы. Или спросить, как продвигается строительство дома. Потому что чувство, расцветающее у меня груди, необъяснимо напоминает вину.

Просыпаюсь я по обыкновению в шесть утра. Настроение едва ли улучшилось, да и опухшие от слёз глаза привлекательности не добавляют. Но то, что я проплакалась, кажется, помогло. Я больше не чувствую себя так, словно сижу на пороховой бочке, и в каждую секунду готова разлететься на куски. Вчерашняя истерика воспринимается почти отстранённо, и злость на Арсения куда-то улетучилась. Эмоции улеглись, и на поверхности остались лежать лишь голые факты. Вчера он позвонил мне дважды и явно хотел увидеться. Наверное, нет ничего страшного в том, чтобы сегодня перезвонить ему самой.

Я набираю номер Арсения по пути на работу. Невольно запинаюсь о бордюр, когда после четырёх гудков слышу в трубке его голос.

— Привет, Аина.

Всё, что я хотела сказать, моментально вылетает у меня из головы, и, чтобы дать себе возможность заново собраться с мыслями, я говорю первое, что приходит на ум:

— Эм… Ты не спишь? В смысле, не отвлекаю?

На заднем плане раздаётся какой-то грохот, сквозь который до меня долетает:

— Нет, не сплю. Я с пяти утра на ногах. Не могу говорить сейчас. Перезвоню попозже.

Я бормочу «Хорошо», после чего Арсений вешает трубку. «Ничего страшного, — убеждаю я себя, спускаясь в подземный переход. — Ты же сама слышала грохот на заднем плане. Как в таких условиях разговаривать? Он же сказал, что перезвонит».

На работе я отвлекаюсь, как могу, чтобы не заглядывать в телефон ежесекундно и не расстраиваться от того, что он продолжает молчать. Позвонить Арсению представлялось мне хорошей идеей. Я ведь просто решила спросить, как прошёл его вчерашний вечер. Это же нормально? Но чем больше времени он не перезванивает, тем всё более уязвлённой я себя ощущаю. Будто как нищенка выпрашиваю для себя внимания. А я всего-то хотела узнать, как дела.