Книга Элита, страница 70 – Алайна Салах

— Ты, что, за мной следишь? — щурюсь я с деланным подозрением, ощущая радостное ёканье в левой половине груди от такой вероятности.

— Сталкерство уголовно наказуемо, а я законопослушный гражданин, — иронично замечает Леон, косясь на меня. — А вот новости по университету быстро разлетаются.

Я насмешливо фыркаю.

— Ну вот, а я‑то размечталась. Кстати, Тимур оказался вполне хорошим парнем, когда не пинает мой рюкзак и не нюхает волосы.

— Да, он нормальный. Просто подвержен веяниям, как и большинство людей.

Воодушевлённая тем, как легко течёт наша беседа, я решаю поделиться:

— Сегодня он попытался вступиться за меня перед придурком Морозовым.

При упоминании имени последнего щёки Леона покрываются неровным румянцем.

— Постарайся избегать встреч с ним. Пытаться задеть тебя словами — это всё, что ему остаётся.

— А вот его, я так понимаю, ты нормальным не считаешь?

Нахмурившись, Леон молча смотрит в лобовое стекло.

— Э‑э‑й… — я машу руками, чтобы привлечь его внимание. — Необязательно двадцать четыре на семь быть мудрым и всепрощающим. Морозов ведёт себя как конченная свинья — это факт. Я думаю, что в глубине души ты его презираешь, но считаешь себя выше того, чтобы признать это вслух.

— Я просто не люблю сплетни. Но ты права, — пальцы Леона до побеления сжимают руль. — Я считаю, что Денис ведёт себя недостойно.

— Ведёт себя недостойно, — передразниваю я. — Назови вещи своими именами. Этот перекачанный хряк с одной извилиной — редкостный мудила.

Губы Леона дёргаются в усмешке.

— Мудак полный.

— Видишь? — я с шумом втягиваю воздух. — Даже дышится легче, когда произнесёшь это вслух. Му‑дак. Му‑ди‑ла. Му‑да‑чи‑ла. Ско‑то‑му‑ди‑ли‑ще. Тебе нужно почаще бывать собой.

— Думаешь, я не бываю? — взгляд Леона задевает мою шею.

— Ты — это ты только наполовину. Вторая часть принадлежит душному монаху, который отрёкся от мирских радостей во имя непонятно чего.

— Интересное умозаключение.

— Ты же сам признался, что тебе сложно даётся быть неидеальным, — с жаром продолжаю я, вываливая то, что долго в себе носила. — А что значит быть неидеальным? Это смеяться так, чтобы другие осуждающе оборачивались, разрешать себе психовать и иногда делать глупости, уметь слышать своё истинное «я». Люди неидеальны, Леон, и в этом есть особая прелесть! Это же рехнуться недолго, если всегда держать себя в строгом ошейнике.

— Я подумаю над этим. — Так Леон комментирует мой вдохновенный спич после затяжной паузы. — Но пока склонен думать, что пятьдесят процентов монаха — и есть моё истинное «я».

— Пиздёж, — бормочу я себе под нос и обиженно отворачиваюсь к окну.

— Я всё слышу, — в голосе Леона слышна улыбка. — Но мне нравится, что ты именно такая: смеёшься и психуешь, не боясь осуждения.

Всю оставшуюся дорогу я ловлю себя на том, что боюсь спугнуть возникшую между нами лёгкость.

Я рассказываю, как на прошлой лекции вступила в спор с Шанским о влиянии Центробанка на стабильность экономики, из‑за чего удостоилась похвалы маэстро за напористость и аргументированность, и раздуваюсь от гордости, когда узнаю, что до того как преподавать здесь, Юрий Владимирович читал лекции аж в самом Стэнфорде.

— Я тоже любил его занятия, — делится Леон. — Мало кто остаётся глухим к его желанию донести знания. Шанский забавно принимает экзамен — на сессии убедишься. Может задать вопрос, послушать полминуты и отправить домой с хорошей оценкой, а может допрашивать минут по двадцать, словно у него куча лишнего времени, а ты — самый интересный в мире собеседник.